Фото, сделанное на "мыльницу" в украинском селе, которое я в своем американскому романе называю "Долина" (произносится "Долына", а пишется "Dolyna", учитывая то, что непонятно, переведу ли я его (да и допишу ли)). Фото перефотографировано на телефон. Сейчас там интерьер совсем по-другому выглядит, но тот дом по-прежнему является, и всегда был, одним из моих самых любимых мест на земле. Встретила эту фотографию, перебирая сибирские фото для выставки, а сам снимок в Москве. Я его десять лет назад перефотографировала, без цели, просто, чтобы был. Огромные фото над дверью, часы, красный угол, разубранный в виде своего рода окошка, люстра, -- всё это я помню, как помню и двери, сработанные дедом, и им же заботливо выкрашенные. Помню все детали быта того дома того периода, включая и то, что комната, которая открывается в дверях, была украшена коврами. Был там разноцветный украинский килим и два ковра с оленями. Круглый стол со скатертью с бахромой, книги. Справа от двери висел тоже ковер в зеленых тонах, типа гобелена, тоже с оленями. Я и сама себе повесила оленей в свой нью-йоркский кабинет, -- не смогла пройти мимо лота на аукционе. Вы могли их видеть на заднем плане в интервью, а еще их каждую неделю созерцают мои клиенты. Но словами мне о моем ковре что-то сказала в первый раз только недавно фотограф Лиза Павлова. Обычно люди ничего не говорят о моем ковре, этой дани ностальгии по не известной им "Долине". Мои олени очень похожи на те, которые висели у бабушки с дедом в доме, но мои олени какие-то другие, местные. Тут они тоже были популярны одно время. Не знаю, где начали быть популярны раньше, но ведут свой род, конечно, еще от средневековых гобеленов, только в эпоху массовой продукции их наштамповали газиллиардами. Мне всегда хотелось воссоздать где-то интерьер дома в Долине полностью, включая бабушкину вышивку: призадумавшихся дев у ручья с кувшинами, цветы, павлина (павлин у меня есть, я его выпросила), с рушниками, с теми самыми коврами (можно найти очень похожие), с килимом. Но чем больше времени проходит, тем более острым становится понимание, что всё это невозвратимо, и что даже точное восстановлением предметов не будет возвращением времени. А дом и сейчас стоит, только каждый день приходится замирать, прилетит по нему что-нибудь сегодня или не прилетит.