Поскольку у меня нынче происходит какой-то непрекращающийся мыслительный процесс, связанный с разными исследовательскими делами, преподаванием и написанием книжек, в голове постоянно рождаются какие-то странные сближения, мысли и идеи, совершаются открытия, которые нужно куда-то выгружать, иначе я лопну. Поэтому, видимо, этот канал превращается в, прости господи, заметки безумной литературоведки. Вот, например, две #кстатические_мысли (спасибо ВВН за термин) сегодняшнего дня (спасибо, не связанные между собой, а то я могу) Первая возникла в процессе обсуждения книг на последнем занятии небольшого лекционного цикла о современной русской прозе, который я второй год читаю для петербургских библиотекарей. В обсуждении сегодня фигурировали, среди прочих книг, «Магма ведьм» Анны Старобинец и Bookship Марии Закрученко. И вдруг эти книги зажили у меня в каком-то очень близком смысловом контексте (в том числе разговора о современности). (Как только мы домучаем нашу многострадальную планету ядерной зимой, так сразу и отправимся на поиски новых мест обитания в космосе🤡) Я писала, что у Старобинец меня смутила по моим ощущениям поверхностная работа с представлениями о Средневековье, а вот в Bookship та же инквизиция при сохранении и ее прошлых смыслов, обрела какие-то новые дополнительные контексты. Вторая мысль касается подготовки к новой встрече книжного клуба «Лампы» и нашего #года_с_Набоковым. Я перечитала «Приглашение на казнь», и в связи с этим — статью набоковеда Александра Долинина о том, что одним из вероятных прототипов Цинцинната является не кто иной, как Вильгельм Кюхельбекер, лицеист и близкий друг Пушкина, поэт-романтик и ссыльный декабрист. Склейка и вот уже Цинциннат существует в моей голове не только в одном мире с Замятинским романом «Мы», но и с моими декабристскими изысканиями. А Набоков при создании «Приглашения на казнь» в том числе полемизирует с Тыняновским романом «Кюхля». И Долинин высказывает ужасно любопытную мысль о том, как писатели Тынянов и Набоков по-разному смотрят на жизнь Кюхельбекера с точки зрения свободы творчества. Тынянов — человек, живущий в Советском Союзе, — воспринимает заключение Кюхельбекера как своего рода крах его творческой жизни. С момента ареста жизнь Кюхельбекера практически прекращается, время как бы останавливается. Тынянов и не пишет почти о его литературных занятиях в заключении, потому что творческий и духовный рост в неволе кажется ему невозможным. Набоков же — писатель, уехавший в эмиграцию, и одновременно человек, утверждавший автономность творческого сознания, — собственно, и провозглашает ее в «Приглашении на казнь». Герой в финале отправляется «в ту сторону, где, судя по голосам, стояли существа, подобные ему». При этом Набоков считал, что и реальный Кюхельбекер в конце жизни написал одни из своих самых талантливых произведений, например «Судьбу русских поэтов». Набоков верил, что индивидуальность может победить давление среды, найти возможность вырваться на свободу. (Но помним, да, пишет это эмигрант, живущий за пределами тоталитарного государства). А еще я сегодня думала про Егану Джаббарову и, пока писала этот пост, поняла, что финал «Terra nullius» чем-то схож с финалом «Приглашение на казнь», поскольку в обоих случаях герои-творцы уходят за границу мира реального и оказываются среди таких же, как они. Памагите, как перестать думать…