Валерия Троицкая

Алексей Рачунь написал рецензию на роман "Топь". Да такой глубины, что мне захотелось поделиться с вами его текстом — почти без сокращений. «Околотеатр или капля истины в море лжи» 1. К чтению нового романа Валерии Троицкой «Топь» я приступал с волнением. Предыдущая работа автора, «Донецкое море», мало кого оставила равнодушным. А здесь мне виделся некий стилистический разворот — «Топь» снабжена подзаголовком «Петербургский роман». Но, казалось бы, вопреки устоявшимся петербургскороманным канонам, «Топь» сюжетна. Более того — остросюжетна. Главная героиня Карина, уроженка «маленького древнего города», влюблена в Санкт-Петербург с детства, со школьной экскурсии. Весенний Петербург так запал ей в душу, что она поехала туда учиться, да и осталась жить. Вообще, роман полон Петербурга, и в описаниях он узнаваем — это всё тот же холодный, северный город с невыразительным, плоским ландшафтом, каким представал перед многими. Но как же он подан! Это не Петербург Достоевского с его мрачными закоулками, это не трясинный, топкий город из тьмы романов известных и не очень писателей, что без устали наматывают на вал бесконечно-безликую ленту так называемого «петербургского текста»... Напротив, у Троицкой это божественный град, рвущийся к небу вопреки всему. Петербург, возносящийся прямо с забитых в болото свай в низкое, хлещущее непрерывным дождём небо, пытающийся пробить его иглами шпилей и золотыми чашевидными куполами Владимирской церкви, в которых героиня находит что-то «русское, своё, родное». Для неё Петербург — это бесстрашный город на всех ветрах, твердыня в трясинах, некий совершенный кристалл, не увязший в песке вопреки всему тварному, но в согласии с Божьей волей. Это безусловно город с душой, город, в который вложена частичка авторской души, её искренняя любовь. И через главную героиню эта любовь проецируется в совершенно прекрасный город, в котором Карина без устали ищет и находит призраки былого, небесного града. Наверное, даже небесного Ленинграда... Увы, вознёсшегося от нас за беспросветные тучи, но до сих пор озаряющего место вознесения. Но если у города имеется душа, она есть и у Родины, и Петербург — неродной, холодный, но всё же прекрасный и душевный — у Троицкой выступает именно такой её метафорой. Для всякого создателя «петербургского текста» одной этой метафоры было бы достаточно, чтобы выбормотать на бумагу страниц триста невнятных слов, фраз и умопостроений, да и завязнуть в них, да и свести сикось-накось дело к концу. И, как писал другой уроженец «древнего южного города» Исаак Бабель, «отчиниться с божьей помощью в кассу», оставив читателя в лёгком недоумении и долгих меланхолических раздумьях. Поэтому первым, изумительно ярким впечатлением от романа становится его потрясающая ясность, внятность и вменяемость. Что ж, если таков новый «Петербургский роман», стало быть, еще поживём-порадуемся! Такова же и героиня романа, уже упомянутая молодая журналистка Карина! По роду службы она вращается в питерской культурной среде, точнее, в её театральных и околотеатральных кругах. Затем она — что не удивительно, ведь Карина — молодая и привлекательная девушка, — влюбляется в маститого режиссёра Юру. Как поперву кажется, в сколь значимую фигуру, столь и широкую, цельную натуру. Юрой, а не Юрием он назван неслучайно, чему в романе последует очень точное и хлёсткое объяснение, ведь «Топь» полна Ась, Наташ, Даш, Саш и прочих великовозрастных персонажей с цыплячьими именами-кличками. ...Итак, Юра вводит Карину не только в театральный, но и околотеатральный мир, она начинает исследовать и его глубины, разбираться в подоплёке и причинах тех или иных происходящих в нём скрытых процессов. Мы будто проникаем за красивый фасад роскошного петербургского здания, вихрем проносимся по широким лестницам и оказываемся во чреве его коридоров и лабиринтов, в совершенно неприглядных и мрачных закоулках. Но отнюдь не увязаем и не пропадаем там, чего, казалось бы, стоило ожидать от «петербургского текста», а настраиваем оптику и с удивительной ясностью начинаем видеть то, что скрыто по тёмным и пыльным углам.