Владимир Даль

I. о контекстах Достоевского тот, кто через сто лет станет читать Пелевина, будет очень похож на нас, читающих сегодня Достоевского. ясно, что любой писатель творит для современников, а "на века" писал один лишь Эрдман. и для меня Достоевский и Пелевин – самые выразительные примеры роли контекста в общем замысле автора. политинформация, газетные утки, модные веяния, жаргон и светские сплетни – все идет у них в ход, все служит подшерстком для сюжета, утепляет его, делает плотнее и богаче. но с каждым поколением осведомленность читателя и его вовлеченность в контекст вытесняются новой повесткой и новой модой, по-прежнему считываются архесмыслы и прямые метафоры, но подтексты, оставшиеся за скобками романа, выцветают, забываются, вымещаются свежими трактовками. такое чтение похоже на созерцание плащаницы со следами тела – благоговения в нем больше, чем понимания. с Пелевиным проще – у него гиперссылками служат мемы, и неленивому читателю спустя сто лет не так уж сложно будет, погуглив, восстановить контекст и оценить остроумие автора. Достоевский своими умолчаниями, многоточиями и рваными фразами даже современников доводил до неистовства, был порицаем за торопливость, неряшливость стиля, несостыковки и противоречия в деталях. впрочем, и Шекспира упрекали в том же. хотя дело тут вовсе не в рассеянности автора, а исключительно в невнимательности читателя. сила Шекспира в умолчаниях – ему не было нужды разжевывать современникам каждый намек, в "Глобус" и ходили именно ради этих намеков. сюжет был верхушкой айсберга, а люди шли на сеанс дайвинга. и потому ни одного случайного слова нет в его пьесах, и все в них математически и исторически выверено и состыковано. точно так же и "Евгений Онегин", и "Идиот" – это собрания гиперссылок, уже почти незаметных нашему глазу, их очевидность для нас не актуальна. зато своим современникам они подмигивали и улыбались из каждой реплики, ими подправлялся и усложнялся сюжет. а нам досталась лишь его канва. вот возьмем, к примеру, замужество Аглаи Епанчиной. к ней сватались блестящий Радомский и "положительно прекрасный человек" Мышкин. недостатка в кавалерах у красивой и богатой наследницы быть никак не могло. но Достоевский зачем-то выдает ее замуж за польского лже-графа с мутной эмигрантской биографией и мифическим доходом. и вот пылкая Аглая с ее жаждой заграницы и бурной деятельности становится активисткой комитета по восстановлению Польши и прекращает общение с родными. при этом не лишаясь наследных прав, заметим. у Достоевского обо всем этом сказано как бы вскользь, одним абзацем. потому что в 1868 году читатель еще прекрасно помнил и польском восстании 1863 года и о публикации в "Московских ведомостях" с разоблачением "польского заговора", которое до смешного схоже с появившимися позднее протоколами сионских мудрецов. и смысл замужества Аглаи был ясен всем, кто читал опус под названием "Польский катехизис" (о нем ниже). именно ее судьба сильнее всего должна была встревожить читателя, дочитавшего роман. отдельный сюжет – масонская тема в "Идиоте". изобилие "птичьих" фамилий, толстые перстни на влиятельных руках, красноречивые умолчания и многозначительные сны – все это указания на отдельную и важную партию в полифонии романа, который – если уж по-хорошему – читать надо, обложившись российскими и европейскими газетами 1840-1860-х годов. но для читателя будущего Достоевский милосердно подстелил соломку из стихов Пушкина и евангельских коннотаций. чему сегодня этот читатель и рад безмерно, и чем вполне сыт, и хвалит Достоевского за то, за что столь же охотно бранит Пелевина.