Владимир Даль

5 Сентябрь, и осыпается листва на новую мозаику в бассейне, прохладою сменяется жара, и толпы римлян в поисках спасенья уже не лезут в обмелевший Тибр. На берегу вкушают хлеб и сыр, и персики, и разливают в чаши дешевое ритейское вино, столь Августом любимое. Давно не пил его... теперь не то, что раньше, чуть выпьешь – начинает сердце биться, как будто в сети пойманная птица, да и болят суставы от вина. Над Римом ночь по-прежнему нежна, и ветер вновь приносит запах с моря, и нагоняет тучи на луну. Уж сорок дней, как Август умер в Ноле, нет и не будет равного ему. «Прощай», – сказал он и взглянул в окно, а там закат дымился, догорая. Прощай и ты. И я тебя прощаю, хотя теперь, мой Август, все равно. 6 Прости, но я приехать не смогу, не вырваться ни сушей и ни морем. Любимая, не стой на берегу, смотря на небо со слезой во взоре. Иди домой и ларам поднеси пирог медовый, мяса, рыбы, спаржи, подруг своих веселых пригласи, и за победу поднимите чаши. Живите в благоденствии. Всё сон, всё, кроме настоящего, в котором ты над моим склоняешься письмом, и солнце освещает вечный город. Конца войне не видно. Горизонт весь заткан белым снегом. Боги дремлют и нашей жертве пламенной не внемлют, и замерзает меотийский порт. 7 О чем сказал на встрече император? О том, что будет завоеван мир, что Август сам является солдатом. С холма был виден судьбоносный Тибр, и в нем плескались маленькие дети, а мать сидела рядом на траве, связав узлом платок на голове. Два рыбака перебирали сети, а дальше, там, где начинался брод, в реке стояли лошадь и телега. Сказал еще, что любит свой народ. Я восхищаюсь этим человеком: он прост и не боится ничего, столь много сделал, победил столь многих, что заслужил бессмертие в итоге. Но старость настигает и его. И Рим, увы, придется передать наследнику – да будет он достойным. Детей из Тибра вытащила мать, в телегу сел возница беспокойный и прочь уехал по своим делам, а утром я, любимая, уеду живые жертвы приносить богам за нашу неизбежную победу. 8 Проклятая болезнь гемикрания ко мне опять приходит по утрам и превращает благодатный свет в куски металла, бьющие по нервам. Здесь в атриуме женщины собрались, как водится, судачить о пустом. Одна, с браслетом крупным на руке, украдкой в мою сторону взглянула. Послать раба, пусть именем моим прогонит их, чтоб в доме не галдели, а впрочем, вот они уже уходят, хвала богам, стихают крики их. В дверном проеме вижу я левкои пурпурные и белые под ветром, и кажется, сейчас гроза начнется, начнется ливень летний, и опять водою переполнится имплювий. Сообщают, что в провинции глухой волшебник проповедует евреям, что надобно раздать свое именье и неотступно следовать за ним. А я раздал бы, но жена и дети меня отравят раньше или раб во сне послеобеденном зарежет. Куда мне? Стар для подвигов таких. Но, видно, есть в той проповеди правда. Вот боль прошла. И радуешься свету. Слаб человек, душа еще слабей. Та женщина с серебряным браслетом, давным-давно она была моей. Но я был глуп. Она ушла к другому, и вскорости его забрал Харон. Из пламенем охваченного дома что спас бы я? Я взял бы лишь огонь. 9 «Луций, зачем ты поехал на север? Снова я мучаюсь вместе со всеми, ночь напролет я мечтаю о сне, что ты забыл в этой дикой стране? Здесь лишь холмы травяные и лес, белые мухи слетают с небес, грязь на дорогах, туманы над морем, бритты, живущие местью и горем, Луций Север, ты не выживешь в Йорке, центурионы свирепы, как волки, в небе огромная светит луна». Юлия Домна стоит у окна, шепчет, как будто слова заклинанья: «Рим, наше теплое море, свиданья, дети, что строят дворец из песка, Луций, в душе моей страх и тоска, дети твои, Каракалла и Гета, ждут твоей смерти, им в радость всё это, делят у смертного ложа страну, Рим низвергают в раздоры и тьму, топчут ногами пурпурную тогу, и ничего я не сделаю им!» Мертвым, как должно имперскому богу, Луций Север возвращается в Рим.