Владимир Даль

Вот в таком составе будет размещен РИМСКИЙ ЦИКЛ в новой книге. VICTRIX 1 Квинтилий, бесполезно говорить, ну да, телеги мы поставим кругом, но здесь, в ущелье нам не победить. Нас заперли, и дождь врагам на руку, и тетивы размокли, и в грязи, бросаясь в бой, скользят легионеры, и непонятно мне, в какой связи вот с этим всем вопросы нашей веры в империю, ее благую цель, строительство дорог и укреплений. Топор германца проникает в щель меж шлемом и нагрудником, и в пене кровавой задыхаются бойцы, предатели уводят под уздцы коней и так сдаются в плен германцам, и нам не будет помощи от Марса. И взвесит наши головы в мешке Арминий в своей варварской руке, и их найдет пустыми, и толпа ответит громким смехом, и трава забвения над нашими костями взойдет в ущелье диком и пустом. Империя была всего лишь сном, а мы – лишь сна волшебного рабами. Я знаю, бесполезно говорить, что завтра всё закончится, Квинтилий. И что с того, что мы хотели жить, и что с того, что мы зачем-то жили? Штандарт с быком на алом, меч в руке, Октавиан, Гамала, на песке следы от ног любимой, и волна смывает их, как наши имена. 2 Жизнь хороша, великий игемон, и самый факт, что мы доныне живы, пьяней вина, которое мы пьем. У местных праздник. Шелковые гривы сухих и легких боевых коней их женщины украсили цветами. Во сне я видел девушку, над ней я видел золотистое сиянье, она держала лилию в руке и, улыбаясь, что-то говорила на варварском гортанном языке, клянусь Юноной, так оно и было. Не то ли это действие вина, не то ли черной желчи воспаленье, тоска по Риму, полная луна, а может быть, какое-то знаменье. О да, я всем доволен, игемон, я получил и должность, и доходы. Я вспоминаю Палатинский холм и наши споры в молодые годы о праве, о свободе, о любви, о счастье. Ничего не говори. Тень Августа во внутренних покоях, Гораций Флакк, читающий стихи, цветущие во дворике левкои, огни на дальнем берегу реки. Так вот в чем примирение сторон, вот что смягчит и каменное сердце, не Рим, не власть, не слава, игемон, но неизбежность старости и смерти. 3 Он от жары и холода страдал, но был кумиром римского солдата, Горация любил и Мецената, знал греческий и многое читал. При сильных грозах прятался в подвале. Ну что еще? – Был суеверным – в мать. Так говорит Светоний, и едва ли причины есть ему не доверять. Я чувствую себя нехорошо, мне холодно под тонким одеялом, простыл – и надо выпить порошок, встать и открыть пошире поддувало, взять у соседа пачку сигарет, сказать: прости, что разбудил так рано. Привет, моя любимая, привет, я понял наконец Октавиана, я чувствую отчаянье его и слабость, и блуждающие боли. Из той весны, последней для него приходит запах розовых магнолий. Шум утреннего города привычный, шаги слуги, прибытие гонца, и дождь, который бьет по черепичной массивной крыше римского дворца, – я слушаю у своего окна – здесь тоже март и ранняя весна. Привет, моя любимая, я спал урывками – меня терзали мысли. Не знаю, хорошо ли я сыграл комедию быстротекущей жизни. Бездарно, говоришь ты? – Это да. Ведь я не первый император Рима, но есть меж нами сходство – навсегда закончится и эта пантомима. 4 У Августа такой блаженный взгляд, как будто бы взята Александрия, и Марк Антоний побежден и взят живым, и в Рим доставлен. Эйфория владеет императором вполне, он твердо верит в скорую победу, но кто из нас погибнет на войне, а кто по триумфаторскому следу пройдет дорогой к форуму – о том известно только Марсу и Плутону. А скольких мы уже, центурион, вот здесь в песках зарыли по закону войны – и побелели кости их, и море размывает их могилы. Рим собирает мертвых и живых в один кулак несокрушимой силы, Египетское царство – наш трофей, империя – да будет необъятна, Антоний и царица Клеопатра достойны горькой участи своей. Мне только жаль немного их детей, центурион, я говорю – немного. А впрочем, нет. Давай, еще налей. За вечный Рим. За Августа, за бога.