Владимир Даль

Обломов - II На протяжении всего романа Обломов пытается читать. После обучения в частном пансионе отца Штольца Илья и Андрей едут в Москву продолжать образование. Андрей с энтузиазмом таскает Илье книги, журналы, статьи. Илья вздыхает: неужто мало тех книг, которые им приходится осваивать по учебе. Он читает ровно столько, сколько задано, остальное – от лукавого, лишнее. Спустя пятнадцать лет в квартире на Гороховой пара книг лежит на этажерке - заброшенные, пыльные, непрочитанные. Напрасно посетители Обломова пытаются вовлечь его в разговоры о современной литературе. Обломов романов не читает. Газетами, впрочем, тоже не интересуется – в его кабинете лежит одна, и та прошлогодняя. Пенкин, который и сам в журналы пишет, горячо рекомендует: "великолепная, можно сказать, поэма: «Любовь взяточника к падшей женщине»". Судя по трепету, с которым Пенкин рассказывает об этой "поэме", он сам ее и написал: - Обнаружен весь механизм нашего общественного движения, и все в поэтических красках. Все пружины тронуты; все ступени общественной лестницы перебраны. Сюда, как на суд, созваны автором и слабый, но порочный вельможа и целый рой обманывающих его взяточников; и все разряды падших женщин разобраны... француженки, немки, чухонки, и всё, всё... с поразительной, животрепещущей верностью... Я слышал отрывки - автор велик! В нем слышится то Дант, то Шекспир... Слово «поэма», как и вся характеристика произведения, намекает на то, что Пенкину не дает покоя слава «Мертвых душ». Гончаров тихо смеется над эпигонами Гоголя. Но Обломову невдомек, он ведь «Мертвых душ» не читал, пусть о них и говорила в то время вся образованная Россия. Зато, отбиваясь от Пенкина, Обломов подводит солидную идейную базу под свой отказ от чтения. Он хочет от литературы любви и человечности: - Вы думаете, что для мысли не надо сердца? Нет, она оплодотворяется любовью. Протяните руку падшему человеку, чтоб поднять его, или горько плачьте над ним, если он гибнет, а не глумитесь. Любите его, помните в нем самого себя и обращайтесь с ним, как с собой, - тогда я стану вас читать и склоню перед вами голову... - сказал он, улегшись опять покойно на диване. - Изображают они вора, падшую женщину, - говорил он, - а человека-то забывают или не умеют изобразить. Какое же тут искусство, какие поэтические краски нашли вы? Обличайте разврат, грязь, только, пожалуйста, без претензии на поэзию... Человека, человека давайте мне! - говорил Обломов. - Любите его... Ремарка автора про диван для меня является ключом и к этой страстной тираде, и ко всем последующим событиям. Покой превыше всего – об этом автор сообщает нам уже во второй главе. Покой и есть любовь. Ольге потребуется почти целый год, чтобы в этом убедиться. Штольц будет надеяться до последнего. Чего же еще не читал, но мог бы прочесть Илья Ильич в то время? Ну к примеру: 1843: Диккенс - Рождественская песнь 1844: Дюма - Три мушкетера, Двадцать лет спустя Бальзак - Евгения Гранде Гончаров - Обыкновенная история 1845: Достоевский - Бедные люди Загоскин - Брынский лес Мериме - Кармен Дюма - Королева Марго, Граф Монте-Кристо Про Дюма, правда, необходимо уточнить, что читать его романы можно было, только выехав в Европу – куда Штольц так настойчиво звал Илью Ильича. Дело в том, что до 1855 года Дюма был в немилости у российских властей за его «Записки учителя фехтования», и произведения его в России не издавались. Впрочем, Обломов уже как минимум с 1845 года прочно осел на Выборгской стороне, в доме Агафьи Матвеевны, и там закончились все его безуспешные попытки хотя бы изобразить чтение. Когда он провел лето на даче рядом с Ольгой, он читал по ее поручению, отбывая повинность влюбленного и довольно смешно мучась: - Вы заняты были? - спросила она, вышивая какой-то лоскуток канвы. - Да, я читал кое-что, - небрежно отозвался он.