Владимир Даль

- Что ж, роман? - спросила она и подняла на него глаза, чтоб посмотреть, с каким лицом он станет лгать. - Нет, я романов почти не читаю, - отвечал он очень покойно, - я читал "Историю открытий и изобретений". "Слава богу, что я пробежал сегодня лист книги!" -- подумал он. - По-русски? - спросила она. - Нет, по-английски. - А вы читаете по-английски? - С трудом, но читаю. - А вы не были ли где-нибудь в городе? - спросил он больше затем, чтобы замять разговор о книгах. Но к книгам, присланным потом Ольгой в его новую квартиру, он уже не притрагивался – открывал на середине, клал переплетом вверх и забывал про них. А в 1847 году «Современник» начинает печатать тургеневские «Записки охотника» - рассказы, сильно взволновавшие читающее общество. Гончаров их читал и оценил высоко. Салтыков-Щедрин отмечал, что «Записки охотника» положили начало «целой литературе, имеющей своим объектом народ и его нужды». А это уже не маленький человек – станционный смотритель или Башмачкин с его шинелью. Это двадцать три миллиона крепостных душ, к которым образованная часть общества поворачивает наконец свой лорнет. Гончаров и тут не удержится от иронической улыбки: Однажды, около полудня, шли по деревянным тротуарам на Выборгской стороне два господина; сзади их тихо ехала коляска. Один из них был Штольц, другой - его приятель, литератор, полный, с апатическим лицом, задумчивыми, как будто сонными глазами. Они поравнялись с церковью; обедня кончилась, и народ повалил на улицу; впереди всех нищие. Коллекция их была большая и разнообразная. - Я бы хотел знать, откуда нищие берутся? - сказал литератор, глядя на нищих. - Как откуда? Из разных щелей и углов наползают... - Я не то спрашиваю, - возразил литератор, - я хотел бы знать: как можно сделаться нищим, стать в это положение? Делается ли это внезапно или постепенно, искренне или фальшиво?.. - Зачем тебе? Не хочешь ли писать "Mysteres de Petersbourg"? (Петербургские тайны – отсылка к популярному роману «Парижские тайны» Эжена Сю, 1843 г. ) - Может быть... - лениво зевая, проговорил литератор. - Да вот случай: спроси любого - за рубль серебром он тебе продаст всю свою историю, а ты запиши и перепродай с барышом. Вот старик, тип нищего, кажется, самый нормальный. Эй, старик! Поди сюда! Старик обернулся на зов, снял шапку и подошел к ним. - Милосердые господа! - захрипел он. - Помогите бедному, увечному в тридцати сражениях, престарелому воину... - Захар! - с удивлением сказал Штольц. - Это ты? Захар вдруг замолчал, потом, прикрыв глаза рукой от солнца, пристально поглядел на Штольца. И читателю, конечно, понятно, что история нищенства Захара не стоит серебряного рубля. Довольно обыкновенная это история, вполне обломовская. А про детство Ильи Ильича теперь придется написать отдельно.