Основу своего творчества Блуа находил в «универсальном символизме» мироздания, которое даже после грехопадения остается в связи с божественным порядком благодаря таинственным соответствиям — «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно» (1Кор. 13:12). Для писателя это значит, что Бог сокрыто присутствует в непроглядном мраке нашего мира, задача литератора — распознать в совершающемся на земле таинственное отражение того, что незримо свершается на небесах. Кажется, что здесь Блуа должен сближаться с французскими символистами. В знаменитом сонете «Соответствия», которые символисты взяли в качестве своего манифеста, Бодлер писал: Природа — некий храм, где от живых колонн Обрывки смутных фраз исходят временами. Как в чаще символов, мы бродим в этом храме, И взглядом родственным глядит на смертных он. Символистское восприятие мира подразумевает одушевленность вселенной, в которой вещи, кажущиеся инертными, имеют свой язык, а зримые плотскими очами формы — символы незримой реальности. Эти символы неоднородны: Есть запах чистоты. Он зелен точно сад. Как плоть ребенка свеж, как зов свирели нежен. Другие - царственны, в них роскошь и разврат... Символы способны связывать человека как с миром ангельской чистоты, так и с миром разврата. Собственно, связь и есть ключевая функция символа, если обращаться к древнегреческому слову σύμβολον, обозначавшему разломанные половинки одного предмета, которые расставшиеся соединяли при встрече и узнавали друг друга. Отсюда и «символ веры» как одновременно собрание истин Церкви, собрание верующих и связь с высшей реальностью, не поддающейся рассудочному (знаковому) пониманию. Символ — не знак: он не обладает однозначностью, что позволяет на его основе выстраивать бесконечную цепь отсылок. Особенно ярко это демонстрирует средневековая символика, в которой такие цепочки неслучайных и обогащающих понимание ассоциаций могли быть чрезвычайно продолжительными: золото — солнце — огонь — верх — мужское начало и т.д. Символ не отсылает к конкретному предмету, он не рассудочен. Он — тайна ценная сама по себе. Символически воспринятый предмет, признак, поступок выходит за свои имманентные границы, но вместе с тем не теряет, а только обогащает полноту собственного бытия, озаряясь светом абсолютного смысла. Между тем, эпоха, в которую творили французские символисты, была эпохой разочарования в абсолютном. Поэтому идеал этих поэтов оказывается намеренно пустым: «Не важно! не важно куда! все равно, лишь бы прочь из этого мира!» — так восклицает тоскующая душа Бодлера в стихотворении «Anywhere out of the world». Он же напишет стихотворение «Воспарение» — название отсылающее прямо к elevatio духа западных мистиков в момент экстаза, на что намекают и строки о предваряющем его очищении: «va te purifier dans l’air supérieur», «очистись в воздухе высоком». Стихотворение описывает, как «трепетный дух» поэта возносится прочь от унылого праха земного, но отнюдь не к Богу: Над свежестью долин, повитых дымкой серой, Над океанами и над цепями гор, В сияющую даль, в заоблачный простор, Туда, в надзвездные таинственные сферы, О, трепетный мой дух, всегда стремишься ты, Влекомый, как пловец, безмерностью пучины: И с упоением ныряешь ты в глубины Всепоглощающей бескрайней пустоты. Пустая идеальность — вот что владеет бунтарским стремлением прочь у французских символистов. Их Абсолютное сочетается с беспредельностью Ничто. Цель их поиска — стерильная, бессодержательная идеальность. Соответственно и символы их не имеют окончательной, абсолютной, божественной точки. Апофеоза здесь достигает Стефан Малларме... (продолжение следует)