Заметки панк-редактора

«Лето в Бадене» (режиссер Антон Желнов, сценарист Юрий Сапрыкин) Стоит сразу обозначить, что это не экранизация — создатели обосновали это несколько раз, подчеркнув невозможность перенести модернистский текст Цыпкина (поток сознания, 11 абзацев, 34 точки) на экран. Несмотря на одноименность, «Лето в Бадене» Желнова-Сапрыкина — эпизод из жизни советского интеллигента образца 1977 года. Срез, как ему и положено, дает представление о чем-то большем. Цветные, в теплом ключе (чуть мыльные как будто, вернее, акварельные) кадры актуальной герою современности перемежаются с контрастно черно-белыми, нарочито условными как театральная постановка, вставками из лета 1867-го. Картина широкоформатная, что, по словам режиссера, было намеренным ходом, который обычно используется для съемки блокбастеров. У оператора Алишера Хамидходжаева широкая перспектива странным образом работает с крупными и средними планами и условно герметичными пространствами вроде актового зала, дома-музея, купе, советских квартир или ленинградской рюмочной. Во время переходов создается ощущение мира, неотвратимо схлопывающегося к центру — заглядывание то ли в самого себя, то ли в бездну. Фраза о пропасти, на краю которой пошатывается лирический герой, впрочем, прозвучит. Что же происходит? Конец семидесятых. Доктор наук, руководитель лаборатории, уважаемый специалист Леонид Борисович Цыпкин от директора своего института узнает, что Михаил Леонидович Цыпкин подал заявление на отъезд в США на ПМЖ. Позже семейный ужин оборачивается некрасивой сценой, разочарованный отец, который всю жизнь принуждал себя существовать в строго определенных извне рамках и концентрировал в семье все надежды и чаяния, понимает, что воодушевленный перспективами сын грядущим отъездом устраивает родителям не просто синдром опустевшего гнезда — в реалиях позднего Советского Союза он провоцирует крах и карьеры, и всей жизни, которая и без этого дополнительного удара казалась отцу чужой и не самой счастливой. Известный в научных кругах медик, сотрудник Института полиомиелита и вирусных энцефалитов и опытный патологоанатом пишет в стол малую прозу и увлекается фотографированием мест Достоевского, отказывая самому себе в признании, что от творца в нем куда больше, чем от ученого. Пятьдесят лет самообмана. Пузырь в пузыре застойной эпохи. Сорвавшись после скандала в Ленинград, Цыпкин едет в поезде и читает дневник жены писателя. В монохромных врезках он представляет себе сцены будущего романа, который, как мы знаем, начнет писать чуть позже. Что в них? Молодожены Анна и Федор Достоевские едут в Баден, оттягивая неизбежное общение с кредиторами мужа. Нервные и влюбленные, они еще не знают, что Федя вступает в острую фазу лудомании, а как человек в целом и муж в частности гений и без того не подарок, чего скрывать. Впрочем, двадцатилетняя Аня только с виду растерянная и восторженная глупышка, в 2026-м уже известно, чем закончилась история этого многотрудного брака. Но пока приступы гнева, скандалы, унижение и дивный (неузнаваемый, по-моему) Геннадий Смирнов «с фразистыми ляжками» в роли Тургенева. В видеоряде и эмоциональном фоне есть неуловимое ощущение переклички со старым кино — что-то из Данелии и Муратовой, вполне прозрачная аллюзия на «Отпуск в сентябре» с Олегом Далем; неназываемые смелые книги, «модная экранизация Чехова» и монолог Калягина-Платонова, опубликовавшийся на западе молодой писатель, дурацкие шапки и женские брови ниточкой, подписные издания на полках, стеклянная сахарница, эмалированная посуда и вечное «мест нет» как куски культурного кода, который с годами все больше ребус. Легко считываются и четкие параллели даже не в образах Цыпкина-Достоевского, сыгранных Филиппом Янковским (чуть дерганным, как будто постоянно заталкивающим себя внутрь и прорывающимся в жестах и гуляющем уголке перекошенной и одновременно интеллигентски мягкой линии рта), а в отношениях Федя-Аня и Леонид-Наташа. По дороге со спецпоказа отстраненно думала о попадании в собирательный на самом деле образ: многих из нас растили экономные в движениях, сутулые (не от постоянного ли втягивания головы в плечи) начитанные люди в бадлонах под плохо сидящими пиджаками — переученные холерики, держащие на письменных столах и за стеклом в финских горках портреты любимых писателей вперемешку с фотографиями детей и супругов, контролирующие слова и мысли, умирающие от сердечных приступов в возрасте, в котором Наполеона уже сослали. Кино, как и литература, спекулирует на эмоциональном опыте зрителя — каждый берет ровно столько, сколько способен унести. Кино, как и литература, лотерейный билет. Зритель, соскребая монеткой насмотренности скретч-слой, обнаруживает под ним разное: исторические тождества и аллегории, ностальгию без сиропности, оммаж родителям, трагедию творца и склонность прибегать к вечным ценностям, сидя в глазу хаоса. Что унесут другие, не знаю. Я свой длящийся диалог с сюжетом получила. Хорошие сапоги, в общем. Надо брать.