Nordlit No. 42 Age of Lovecraft’? Anthropocene Monsters in (New) Weird Narrative В 2016 году американские исследователи Карл Седерхольм и Джеффри Вайнсток выпустили сборник «The Age of Lovecraft», которое, кажется, весьма красноречиво описало наш век. Бельгийская исследовательница Грю Ульстейн в статье для журнала Nordlit пошла дальше и задала вопрос: если мы действительно живем в «эпоху Лавкрафта», то что это говорит о нас и о времени, которое мы называем Антропоценом? Ульстейн напоминает, что сегодня образ Ктулху в равной степени принадлежит философии и поп-культуре. В одном поиске Google можно найти и коллекционные фигурки Pop! с большими глазами, и детские азбуки вроде «C is for Cthulhu», и серьезные философские работы Тимоти Мортона, который называет глобальное потепление «ктхулоподобным гиперобъектом». Лавкрафтовский ужас стал настолько вездесущим, что Донна Харауэй предложила переименовать Антропоцен в «Ктулуцен» – правда, с оговоркой, что она дистанцируется (зря) от реакционных взглядов самого Лавкрафта. Но в этом и заключается парадокс: монстр, созданный для вселения космического ужаса, сегодня вызывает скорее фанатское восхищение. Ктулху перестал пугать, став мемом – и это, по мысли Ульстейн, симптоматично для того, как мы переживаем экологическую тревогу. Лавкрафтовский хоррор строился на ощущении того, что человек – ничтожная песчинка в равнодушной вселенной, а древние чудовища скрываются прямо под нашими ногами. Сегодня ту же функцию выполняют новости о климате: природа перестала быть пассивным фоном и стала активным субъектом, а человечество – застывшим в пассивности объектом. Ульстейн проводит параллель между «Странным делом доктора Джекила и мистера Хайда» и «Зовом Ктулху»: оба текста предупреждают о катастрофе, которую человек не в силах контролировать. Но если Лавкрафт предлагал лишь безысходность и безумие, то авторы «нового странного» (new weird) – Чайна Мьевиль, Джефф Вандермеер и другие – открывают новые грани взаимодействия с ужасом. В рассказе Мьевиля «Covehite» старые нефтяные вышки выползают на берег, чтобы откладывать яйца, как гигантские ржавые черепахи. В романе Вандермеера «Borne» генетически модифицированное существо ищет ответ на вопрос о смысле своего существования – почти как творение Франкенштейна. Но почему мы вообще обращаемся к жанру хоррора, чтобы осмыслить климатический кризис? Ответ прост: потому что мы не знаем других языков для описания катастроф такого масштаба*. Ульстейн приводит примеры из самых разных медиа: от графического романа Nameless и компьютерной игры Anatomy до культового House of Leaves Марка Данилевски. Во всех этих текстах дом, город или тело перестают быть надежным убежищем – они становятся лабиринтами, которые сжимаются вокруг персонажа, лишая его агентности. Это прямая метафора Антропоцена: мы больше не хозяева своего дома. Ктулху, гиперобъекты, нефтяные вышки, откладывающие яйца, – все это попытки найти форму для того, что не укладывается в привычные нарративы. Вопрос, который оставляет Ульстейн, звучит так: может ли «новое странное» предложить нечто большее, чем просто эстетизацию ужаса? * Или же просто потому, что кто-то очень хочет отжать власть у атомно-нефтяных держав? #другойжурнал