Дружок, это Южинский кружок

Наконец, Петрушевская также обнаруживает сходство с Достоевским по меньшей мере на трех уровнях: поэтика безобразного; структура и техника повествования; безобразие персонажей - среди которых, как и у Достоевского, встречаются проститутки, самоубийцы и алкоголики, - а также их пространственного окружения (с. 133). Ее персонажи помещены в мир перенаселенных квартир, психической и физической немощи, общей моральной и экономической стагнации (с. 141). И снова желтый цвет символизирует безобразное. Дом становится синонимом тюрьмы. Однако, если Петрушевская с мучительной подробностью исследует физический аспект безобразного, о духовном безобразном она молчит. При всей своей зависимости от Достоевского его наследники расходятся с ним в отказе от поисков нравственной структуры и от его уверенности в действенности образа идеала. Подобное краткое изложение лишь слабо передает тонкость и уверенность этой книги, охватывающей широкий круг текстов и теоретических вопросов. Это не упрощенное исследование влияния в старомодном духе. Тигунцова столь же внимательна к деталям литературного текста, сколь и к теоретическим сложностям, которые она обсуждает; она столь же чувствительна к различиям между ее авторами - и между ними, Достоевским и другими предшественниками, - сколь и к тому, что у них общего. Еще важнее то, что она подкрепляет свои прочтения тонким и, на мой взгляд, убедительным обсуждением стратегий русской постмодернистской прозы по отношению к ее предшественникам. Это не только создает сложную теоретическую основу для разговора о «влиянии», но и легитимирует его в терминах авторской техники. Возникает, хотя и не рассматривается, вопрос: использует ли сам Достоевский - несмотря на важные отличия от своих постмодернистских наследников конца XX века - сходные интертекстуальные техники по отношению к предшественникам? Возможно, это тема для другой книги. Малкольм В. Джонс