В не меньшей, если не в большей степени, чем джаз или рок, Сергея Курёхина увлекал академический авангард. Причем в первую очередь тот, в котором за чисто формальными поисками нового музыкального языка стояло стремление переосмыслить суть и назначение музыки вообще, найти выход в иные эстетические и философские пространства. И если идеи одного из героев того времени — Джона Кейджа — известны достаточно хорошо («пьеса молчания» «4:33» стала одним из краеугольных камней эстетического сознания второй половины XX века), то о другом — немецком композиторе аргентинского происхождения Маурисио Кагеле мы знаем куда меньше. Кагель нередко включал в партитуру рекомендации чисто театрального свойства — какое выражение лица принимать во время исполнения, как выходить на сцену, как взаимодействовать с другими исполнителями. Как и Кейдж, он безгранично расширял арсенал изобразительных средств, применяя приемы театра абсурда. Причем делал это, в том числе и стремясь сознательно шокировать публику, — среди инструментов, которые он включил в партитуру, например, своей «Staatstheater», были ночные горшки и даже клизмы. В другой пьесе — «Con Voce» — трое музыкантов в масках, не производя ни звука, имитируют игру на музыкальных инструментах. Курехин обожал Кагеля, одно время непрестанно о нем говорил и мечтал пригласить Кагеля в Ленинград.