В одном навозовец Жорин прав: Харьков действительно стал одним из центров украинской ультраправой и неонацистской среды. Только гордиться здесь особенно нечем. Гораздо интереснее понять, почему именно крупный русскоязычный промышленный и научный Харьков дал настолько сильное ультраправое движение. Я бы искал ответ прежде всего в том, что произошло с постсоветским обществом после 1991 года. Харьков вошёл в 1990-е как один из крупнейших промышленных, научных и машиностроительных центров СССР. Но уже к 1996 году промышленное производство города составляло около 30% от уровня 1990го. По Украине вообще в целом промышленное производство к концу 1990х упало примерно вдвое. Машиностроение и металлообработка в 1998 году составляли около 35% уровня 1990го, лёгкая промышленность — около 25%. Безработица выросла с примерно 5,6% в 1995 году до 11,9% в 1999-м. При этом официальная безработица плохо отражала реальный масштаб катастрофы, что в первой половине 1998 года около 17% официально трудоустроенных находились в вынужденных административных отпусках, ещё 14% работали неполный рабочий день. Зарплаты месяцами не выплачивались. Но закрытие завода — это не только потеря рабочего места. В любом индустриальном городе вокруг предприятия существует целый социальный мир: рабочий коллектив, профессиональная идентичность, общежития, спортивные секции, клубы, профсоюзы, дома культуры. Человек имел понятное место в обществе и среду, в которой социализировался. В 1990е значительная часть этого просто исчезла. Особенно сильно это ударило по молодёжи. Перед тобой поколение парней, которое видит, как родители теряют работу, профессии обесцениваются, вокруг идёт резкое имущественное расслоение, а никакого понятного будущего нет. И потребность в коллективе, статусе и ощущении принадлежности никуда не девается. В этот вакуум прекрасно заходят футбольные фанаты, уличные группировки и радикальные политические организации. Они предлагают молодому человеку то, чего перестало давать разрушенное общество: братство, дисциплину, иерархию, силу, статус, символику, ощущение участия в большом деле — и, главное, простое объяснение того, почему его жизнь такая хреновая. Ты уже не просто парень без нормальной работы из города с разваливающейся промышленностью. Ты — «воин нации», «защитник еблой Европы», часть избранного братства. А виноваты в твоём положении уже не приватизация, деиндустриализация, уничтожение рабочих мест и колоссальное социальное неравенство, а мигранты, евреи, русские, левые, ЛГБТ или любая другая группа, назначенная врагом. Именно в Харькове развивался Патриот Украины Андрея Билецкого, а часть ранней среды Азова вышла из ультраправых организаций и футбольных ультрас. Но здесь принципиально важно не перепутать объяснение с оправданием. Бедность не заставляет становиться нацистом. Безработица не заставляет верить в расовое превосходство. Миллионы людей пережили те же 1990-е, потерю работы, нищету и разрушение привычного мира — и не пошли избивать мигрантов и рассуждать о «еблой расе». Ответственность за выбор нацистской идеологии остаётся на самих нацистах. А вот вина уже — на политических организациях и лидерах, которые берут реальный гнев людей на собственное положение и перенаправляют его с причин их бедности на такого же бедного соседа другой национальности, расы или взглядов. В этом и заключается одна из самых мерзких функций ультраправой политики: она не решает социальные проблемы — она даёт человеку ложного врага, которого можно ненавидеть вместо того, чтобы понять, почему его жизнь действительно стала хуже. Так что да, Харьков действительно стал одним из центров украинского ультраправого движения. Только выросло это не из какой-то мистической «силы настоящих украинских правых», а в том числе на руинах уничтоженного индустриального общества. И нацисты не вылечили ни одну из его болезней. Они просто научили часть людей ненавидеть «других». @ukhylyant_ua_original