29 августа 1941 года Теперь я постараюсь вернуться назад и записать то, что я слышала от приходящих людей. Во-первых, приехал парень Эллы. Я почувствовала облегчение за неё и за себя, потому что она была в такой депрессии, что с ней было очень трудно разговаривать; она приходила, ложилась на кровать и не хотела шевелиться. Или даже жить. Мне было трудно принять её такой, и не пытаться постоянно подбадривать её словами надежды, которые она не хотела слушать. Но приезд Николая преобразил её; она снова ожила и похорошела. Он же был мрачен, хотя от природы был весёлым. Он потерял три пальца на левой руке на финской войне, и теперь был на партийной работе в Луге. Он зашёл спросить об Элле ещё до того, как отправился домой с вокзала, но, когда я дала ему адрес и записку, которую она оставила на случай его приезда, он, похоже, не спешил за ней и оставался разговаривать с подругой Луи Ниной и со мной, пока я наконец не начала писать, и ему пришлось встать и уйти. А на следующий день я узнала от Эллы, что он даже не стал её искать. Она подумала, что он приехал слишком поздно вечером, и я не стала её предупреждать, потому что он — её единственная надежда. Она живёт как загнанный зверь, постоянно боясь, что её найдут здесь без ленинградского паспорта, который у неё отобрали по причинам слишком нелепым, чтобы их упоминать. Восстанавливать паспорт означало бы ждать окончания войны. Её эвакуировали из Луги до того, как у неё появился шанс попасть на фронт, она попала в Ленинград, когда это ещё было возможно, и теперь трудность в том, чтобы выбраться отсюда. Николай собирался увезти её куда-нибудь, поскольку мог это организовать, и её слепая любовь к нему делает это оправданным в моих глазах. Даже если правда, что он сказал её подруге, что не станет рисковать испортить свой паспорт из-за неё. Она написала ему и спросила, правда ли это, сказав, что предпочла бы горькую правду любым иллюзиям. Но как бы он ни выкрутился, он, по крайней мере, завтра везёт её в Вознесенское, и она должна этим воспользоваться. В первый раз, когда он приезжал, здесь была Нина, и он рассказал нам о ситуации в Луге. Было видно, что он был настолько разочарован, что для него всё потеряло смысл. Он сказал, что ленинградские части опозорились: бежали, как только враг открыл огонь. Но я слышала, что под Лугу наши пришли измождённые после долгого марша — добровольцы без достаточной подготовки, и когда немцы спрыгнули со своих грузовиков, свежие и с лучшим оружием и танками, у наших не было ни единого шанса. Я не знаю. Я знаю только, что немцев ещё нет в Ленинграде, и именно наши бойцы держат фронт. Но больше всего его возмутило предательство. То, что немцам показали дорогу, где нет мин, о которой знали только колхозники, потому что их предупреждали о минах, и указали, где безопасно пасти скот. Такое предательство я могу понять. Мы не можем ожидать от каждого колхозника такой храбрости и верности, чтобы, когда на него направят оружие гитлеровцы, он не попытался спасти свою жизнь. Героизм не может быть стопроцентным в нынешних условиях. Но Николай был справедливо убит горем, что председатель сельсовета предоставил здание в распоряжение немецких войск. Предательство — самая отвратительная сторона войны. Николай же оставался на своём посту, пока наши войска не приказали ему уйти, и работал даже в тылу врага. Видеть его таким отчаявшимся было тяжело. Не у всех дух способен пережить разочарование. И если бы все были в таком состоянии, то фронт уже рухнул бы. Сегодня он узнал, что Луга взята. Но от неё так мало осталось, что её не стоило оборонять, и она мало что даёт немцам. Это ничто по сравнению с сегодняшними новостями. Днепропетровск пал, а город «Н» захвачен немцами. Открыто не сказали, что это Киев, но назвали несколько улиц и описали уличные бои, которые происходили в таких масштабах, что людям всё стало ясно. Радио и газеты просто упомянули город «Н» на Украине. Вера думает, что наши разрушили Днепрогэс. Но я не хочу так думать. Отказаться от города и плотины — это одно. Но отказаться от идеи вернуть их кажется ещё страшнее, и я не могу позволить себе думать, что пораженчество зашло так далеко. Вера ужасно пессимистична. И она попыталась доказать свою правоту, сказав мне, что Гитлер собирается отправить против нас всю оккупационную армию из Франции. Я рассмеялась и сказала, что это лучшее, что он может для нас сделать. Франция захватит Рур и Саар, и он останется без сырья. Более того, если он планирует такой шаг, это означает, что у него заканчиваются солдаты на нашем фронте. Я не нашла официального подтверждения, и я ненавижу такой пессимизм. В Джоне нет и следа этого, хотя он трезво смотрит на жизнь и не питает глупого оптимизма. Вера же так разочарована в людях. Не только потому, что её не приняли в партию, и она видит гниль в аппарате, когда лжецы и трусы всё ещё могут удерживать свои посты и подавлять критику. Она скептически отнеслась к моим словам о том, что рабочие — хорошие люди, и мы должны им верить. Она сказала, что почтальонша рассказала ей, что её сын копал окопы, и рабочие велели ему снять значок со Сталиным: «из-за него нас сажали в тюрьму за опоздания», и поэтому почтальонша бросила его в печь. Такое неизбежно, и меня это не так сильно беспокоит, потому что раньше люди боялись открывать рот, а теперь говорят более свободно. #блокадныйдневникМэриРид
Баир Иринчеев
Subscribers
10.4K
+0 24h · +0 7d
Reach per post (ERR)
43.7%4.5K avg views
Posting
3.7/day
last 18 hours ago
Reactions per 1K views
23.1
👍 ❤ 🔥
Views over time
| When | Views |
|---|---|
| 28 Aug 2026, 19:41 | 0 |
| 10 Nov 2026, 09:28 | 2.6K |
Who shared this post
Posts in other channels we index that link to this one. (Forwards with a hidden source can't be traced.)
Nobody yet.