The Гращенков

🌐Специально для "Кремлевского безБашенника" - политолог Илья Гращенков (Телеграм-канал The Гращенков) - Ельцин заменил терапию – хирургией Власть, конечно, надо вовремя отдавать. Какими бы благими не были намерения. 1996 год задним числом кажется поворотным моментом по укреплению вертикали власти. Не вмешался бы Чубайс, не мобилизовали бы «семибанкирщину», не запустили бы кампанию «голосуй сердцем» - победил бы Зюганов. Страна и вправду могла бы повзрослеть. Как говорит великий политический прораб Николай Травкин, походила бы по пустым прилавкам и навсегда излечилась бы от коммунистических иллюзий. Мне версия кажется красивой, но слишком оптимистичной. Ведь победа Зюганова могла бы стать для России не только короткой терапией от советской ностальгии. Страна, находившаяся в состоянии институциональной слабости, экономического хаоса и острого раскола элит, могла получить не «естественное развитие демократии», а новый виток реванша, передела собственности, конфликта ветвей власти и борьбы за контроль над силовым блоком. Как по мне, проблема 1996 года не в том, что Ельцин победил. Проблема в том, как он победил, и что произошло после победы. Тогда действительно удалось остановить коммунистический реванш. Но демократический проект не был институционально закреплен. Вместо сильных партий, независимого суда, честной конкуренции и понятного образа будущего страна получила технологию удержания власти любой ценой. Победа была не столько за Ельцина, сколько против страха. Не за будущее, а против прошлого. И в этом главный парадокс 1996-го. Эти выборы одновременно спасли постсоветский курс и подорвали доверие к самой идее выборов. Они показали элитам, что избирательную кампанию можно собрать как спецоперацию: через страх, телевизор, крупный бизнес, мобилизацию интеллигенции и административный ресурс. Именно в те годы выборы стали восприниматься не только как процедура общественного выбора, но и как технология. Поэтому нынешнее возвращение сталинских символов - это не столько доказательство того, что в 1996 году надо было «дать победить Зюганову». Скорее, это необходимость признать, что антикоммунистическая победа без социальной справедливости, без сильных институтов и без уважения к человеку не уничтожает запрос на прошлое. Она лишь откладывает его возвращение в новой форме. Люди не обязательно тоскуют по коммунизму как экономической системе. Часто они тоскуют по образу порядка, силы, справедливости и государства, которое «всех поставит на место». Именно поэтому в 1996 году был не только Ельцин против Зюганова. Был еще и Лебедь - третья эмоция кампании. Не реформаторский хаос и не советская реставрация, а жесткий порядок как обещание прекратить распад. Этот запрос потом никуда не исчез. Он просто нашел другие формы. Может быть, и выбор Путина в качестве преемника был ответом на этот же запрос. Победа демократов оказалась пирровой не потому, что Ельцин победил Зюганова, а потому, что после этой победы не была построена нормальная демократическая система. Не был подписан общественный договор. Не появилось чувство справедливости. Не возникло доверие к правилам. Ельцин отвоевал молодое российское государство у прошлого, но оставил ему тяжелое наследство - недоверие к выборам, цинизм элит и привычку заменять политику технологией. Именно поэтому спор о тех выборах не заканчивается. Для одних это была победа над реваншем. Для других - момент, когда демократия проиграла технологам. Правда, как обычно, сложнее. Тогда прошлое удалось остановить. Но будущее так и не удалось построить.