Их было так много: один за другим они уходили вдаль, в перспективу, в туман. Одни сипели: «Скидки! Скидки! Скидки!» Другие погромыхивали: «Мир дверей! Канал Грибоедова. Бриллианты». Третьи шуршали: «шубы, шоколад, шапки». Они манили яркими названиями ночных клубов и техническими новинками, дурацкими слоганами и яркими цветами, названиями и цифрами. Рекламные растяжки на Невском висели поперек улицы, перекрывая перспективу; каждые 10 метров пространство разбивалось слоганом, адресом или логотипом. Стоя на площади Восстания было не разглядеть иглу Адмиралтейства; она терялась в этом вавилонском многообразии рекламы, доминируя над городом. Зато стоя там же, на Восстания, можно было увидеть рекламу столь грандиозную, что ее образ отпечатался в моей памяти навсегда. «Дарите любимым тепло». Нет, правда, почему я помню такую чепуху? Я не вспомню имя своей первой учительницы. Не назову по именам всех одноклассников из пятого класса. А вот поскрипывание снега под ботинками в январе на проспекте Просвещения я помню замечательно. Или вот эту гигантскую рекламу растворимого кофе «Нескафе», которая висела на углу Невского и Восстания годами — на рубеже 1990-х и нулевых. Иногда она является ко мне во снах: почему-то в них я всегда сначала долго и скучно поднимаюсь на эскалаторе из подземных чертогов на Восстания, выхожу на Невский… И первое что вижу — гигантскую красную чашку в женских руках. «Nescafe». « — Вот вы, Роман, вы вряд ли знаете Невский другим. А знаете, как было красиво — дома без всяких этих реклам, строгие такие, открытые. Идешь и видишь не „Мальборо“, „Нескафе“, „Обмен валюты“, а саму архитектуру». Это не я страдаю по былому, а один из персонажей Романа Сенчина в рассказе «Нубук» сетует на то, что в старом Ленинграде была красота, которую в переходном Петербурге спрятали за растяжками, грязью и плакатами, указывающую верную дорогу к построению рыночного капитализма. Но этого ленинградца — не важно, реального или настоящего — я понимаю: как он скучал по прозрачному воздуху Невского, так и мне вспоминается мимолетный, едва мною удерживаемый в памяти город детства. Но не по растяжкам скучаю, а именно по этой гигантской красной чашке. Она висела там так долго, что совершенно перестала восприниматься как реклама, а превратилась в часть ландшафта. Как ларьки, как нищие на Невском, как осенняя слякоть. Да как и сам квартал домов, на которых она была закреплена. Типичная история того времени: дома расселили еще в начале 1990-х, но потом закончилась страна, в которой их должны были сносить или ремонтировать, затем закончились деньги, а планы на будущее стали коротенькими как зимние дни. Огромный рекламный щит закрыл собой разрушающиеся заброшенные дома — и так как деньги еще долго не появлялись в этом городском сюжете, остался слитым с ними надолго. Фасад капитализма был выстроен на гибнущем остове дореволюционного Петербурга. Ничего особенного в этой рекламе нет. Кофе так себе. Слоган — банальщина, намекающая на то, что тепло близких друзей и семьи можно заменить разведя гранулы в чашке. И если попытаться понять почему она запомнилась, то на ум придет только банальная мысль о том, что она стала символом этого перехода: когда в декорациях прошлого разыгрывается какая-то новая жизнь, как было десятки раз. Когда по грязной улице несутся будущие короли, князья и придворные дамы. Когда идя по Петербургу Балабанова то и дело сворачиваешь то в Ленинград Шостаковича, то в Петроград Ахматовой. Когда все еще будет, но пока еще на началось. Ностальгия — пошлое чувство, дело не в ней, а в том, как ты запоминаешь свой путь. Память вообще вещь интимная, близкая к телу и душе — и потому важно полировать в ней вот такие воспоминания о том, что было; о всех тех моментах, что удалось увидеть. Один и тот же город превращается в наслоение памяти — и каждый угол в нем начинает жить одновременно в нескольких эпохах. Их было так много: один за другим они уходили вдаль, в перспективу, в туман. Пока не скрылись в нем окончательно. #сенников #коврик_у_кенотафа