В Москве проходит фестиваль «Биеннале театрального искусства. Уроки режиссуры». О спектакле «Пиросмани, Пиросмани…» театра «Куклы и Люди» из Лобни пишет #Мария_Носырева (курс Аллы Шевелёвой): Жанна Демихова в спектакле «Пиросмани, Пиросмани…» говорит со зрителем на тему, звучащую уже не одно столетие, — тему одиночества художника. В основе спектакля — пьеса Вадима Коростылева «Праздник одиночества». По сюжету к грузинскому примитивисту приходят ожившие герои его картин и беседуют с ним. Спектакль начинается с поминок. Звучит протяжное григорианское песнопение. Перед перевёрнутыми заборами, напоминающими тюремную ограду (сценография Ольги Кирилловой), люди-карикатуры рассказывают об умершем Пиросмани, который «пришёл спустя безвестность, спустя нищету, спустя голод, спустя…». Один из рассказчиков произносит текст с деланным сожалением, другая — с пионерским задором, свойственным дурочкам, третий — с возмущением, сетуя на судьбу художника, его вечное «спустя», четвёртая, послушав патетические речи, уходит, не выдержав гадкости происходящего. Позади них, окутанный синим тоскливым светом, ссутулившись сидит сам Пиросмани (Николай Арутюнов). Пиросмани кажется не человеком, а остатком от человека. Он устало, не поднимая головы, говорит о своём одиночестве «Тишина! Это… когда четыре стены и нет двери, чтобы кто-нибудь ещё вошёл. И можно голову поколотить обо все четыре стены». Вдруг он оживает, вскакивает, пересаживается за стол, за которым его только что чествовали. Быстро, с грузинским акцентом и приправляя речь широкими жестами, говорит с пришедшим Григолом (героем картины «Портрет зажиточного крестьянина»). Суетится, язвительно шутит рядом с жеманной Маргаритой (героиней «Портрета актрисы Маргариты»), которая пытается его соблазнить. Испуганно смотрит на Трёх князей (героев картины «Пир трёх князей»), обвиняющих его в скудости изображённого на картине стола, не соответствующему их статусу. Каждый «своевольничающий» герой картины приходит к заключению: нельзя рисовать так, как Пиросмани, это не искусство. Пиросмани показан на последнем, 56-м, году жизни. Николай Арутюнов делает своего героя не ослабевшим, а, наоборот, чрезмерно бодрым и подвижным. В его голосе не слышен вопль нищеты (художник всю жизнь прожил в бедности) или обделённости. Наоборот: в нём исключительная витальность. Пиросмани говорит странными, кажущимися другим персонажам безумными метафорами («Я?... Виноград! Я родился там, где сошлись пути земли и солнца»). Его интонации чересчур взвинченные, жесты слишком резкие. Художник кажется маргиналом, почти сумасшедшим. Одиночество Пиросмани не вынужденное, а выбранное: он сам выбрал эти четыре стены, о которые «можно поколотить голову». Но «четыре стены» нарушает девушка сразу со всех картин художник, Ия, — та, которая выбежала с поминок. Пиросмани несколько раз переспрашивает её имя, не понимая, что же это за «И я». Она каждый раз бойко, словно нападая, объясняет, что вот на той картине она работала в саду вон за тем деревом, а не выглянула, потому что не захотела. А на этой — стояла за юбками Маргариты, потому художнике её и не приметил. Позже она скажет «Я — та, о которой ты мечтал всю жизнь». Ия остается с Пиросмани, а не уходит, как другие герои картин, потому что говорит на том же языке метафор, полуабсурда, с теми же интонациями. В ней так же, как в художнике, есть поэзия. Режиссёр не даёт ответ на вопрос об одиночестве художника. Всегда возникает «но»: Пиросмани одинок, но у него есть Ия, нищ, но может написать еду и представить её вкус. Пиросмани умирает, но в луче света. С привычной полубезумной весёлостью он заходит в другой мир за забором, повторяя свою жестокую метафору: «Я — виноград, познавший то, как его отрывают от матери-Земли, познавший то, как его давят и топчут ногами». Фото: Людмила Сафонова