На три дня уехали с мамой на малую родину, захоронить бабулечкин прах. Деревня Першино в двадцать домов ютится на границе Владимирской и Нижегородской областей. По легенде, название стерли с карты в ходе второй мировой, а потом забыли вернуть. Она будто так и осталась во вневременьи, беспространстве — я не была тут двадцать лет, а единственное, что переменилось, это деревья. Подлесок разросся и повзрослел, приметные берёзы и ивы спилили. Люди совсем такие же, дома — конечно, дома оказались меньше, чем в детстве, зато небо ровно такое огромное, как я помню. Только плоские поля, редкие перелески, а небо словно бы расстегнуто нараспашку, и облака плывут по нему многоэтажными баржами. Ночью выходишь в деревянный клозет, забыв, что на дворе август, и звезды слепят даже без очков, каждая размером и замахом с кулак. Пахнет нескончаемыми яблоками, полынью и полем, спертой передней, сортиром, гортензией, дровами, старой собакой. Перед домом, где состоялось все моё детство, стоят качели, которые ставил нам дед. Они исправно поднимают меня над соседским домом, полем и липой, и нет даже скрипа, даже тридцатилетней расхлябанности. В палисаднике нет бабушкиных лилейников и котовника (сперли), захирела альпийская горка, снесли рукомойник и тераску (сгнила), но не тронули, не успели, ее излюбленное крылечко. Здесь, навоевавшись с мокрицей, она сидела и курила, глядя по-над крышей прадедова дома (сгорел), где всегда рано загоралась полярная звезда. Остались хосты и наш холодильник, весь выклеенный наклейками папиных командировок: санкт-мориц, доломити, инсбрук; рядом наши с Аней розовые пантеры и динозавры. Остался дедов велосипед и скамеечка под ведра, сколоченная им в то лето, когда он мало пил и много столярничал. Наш дом купил мужик, у него девятилетняя дочка, другой дом купил его друг, у того постарше пацан, а дочке лет семь. Эти дети носятся по деревне между своими домами, их пластмассовые шлепки им велики, у меньшой розовый велик, а у пацана нет, взял дядь Генин и все скорости ему попутал, так что пришлось дядь Гене везти его в Фоминку на руках, чтоб там в пожарной части поправили. Но все равно он опять пацану велик дал, потому что как не дать-то. Эти дети играют в футбол, скачут на батуте, качаются на качелях, смотрят на нас бесстрашно и любопытно, потому что знают, деревня на самом деле принадлежит им, особенно летом. Это вот осталось прежним.