"В воскресное утро, когда солнце уже поднялось высоко и расточило по лесу янтарные блики, я отправился на лыжах в знакомый бор за посёлком. Час — вот и весь срок моей прогулки, но разве в часах измеряется лес? Едва я вступил под своды елей, как сразу ощутил: здесь всё живёт по своим законам. Снег, утрамбованный ветрами, держал лыжу твёрдо, будто приглашал — иди, слушай, смотри. Тишина стояла не глухая, а чуткая: то снегирь вспорхнёт с ветки, то белка проскочит меж стволов, оставляя на снегу бисер следов. Я скользил неторопливо, приглядываясь к мелочам. Вот берёза, пригнутая зимним бураном, словно кланяется солнцу. Вот старая сосна, чьи лапы усыпаны снежными шапками — каждая как миниатюрная горная вершина. А там, вдали, просека, залитая светом, — будто река из расплавленного золота. На пригорке остановился перевести дух. Воздух был чист и колюч, с привкусом хвои и морозной свежести. Я снял рукавицу, подставил ладонь — и тут же на неё опустилась снежинка. Узор её был совершенен: шесть лучей, каждый — с тончайшими завитками, будто крошечная звезда. Через миг она растаяла, оставив лишь каплю на коже, но я успел запомнить её рисунок. Ветер тронул верхушки деревьев, и лес заиграл новыми красками. Тени стали длиннее, солнце — теплее. Я вдохнул глубже: запах снега, смолы и далёкого дыма из посёлка смешался в тот самый, неповторимый аромат зимнего дня. Через час я уже возвращался, а лес медленно погружался в предвечернюю негу. Но даже в этой дремоте было столько покоя и красоты, что сердце сжималось от тихой радости. Всего час — а будто целую зиму прожил, впитал в себя её тишину, её свет, её негромкую, но такую глубокую песню". Станислав Наумов, оператор искусственного интеллекта, в детстве читатель Михаила Пришвина