"СПЕЦНАЗ РОССИИ" (МЕДИА ГРУППА)

— Но когда Гайдар увидел сильные очерки и заметки, сделанные на войне, сменил гнев на милость. Витя стал ездить в такие командировки, они оказывались длительными. Конечно, мы в коллективе переживали за него, ждали. Он возвращался сдержанным в разговорах, подчас бывал даже резким. А когда редактировал свои тексты о войне, взгляд становился стальным – чувствовалось, что ему тяжело вспоминать какие-то случаи. Он о них не рассказывал. Просто мог подолгу сидеть в задумчивости… Военкоры в Афгане не только рисковали жизнью, но и постоянно сталкивались с ограничениями военной цензуры. Далеко не всё увиденное можно было описать так, как это происходило на самом деле. Тимур Гайдар понимал эмоции своего подчинённого и не препятствовал рассказам между строк, смысл которых отлично понимали люди военные. Друг Виктора Глебовича Юрий Трифоненков вспоминал его рассказы о том, как приходилось писать о боевых операциях. Например, нельзя было напрямую сообщить, что советские войска провели операцию в Шинданде и прилегающих районах. В публикациях успехи нередко приписывались афганской армии. Происходило это по одной причине: не обострять обстановку ни за пределами страны, где СССР считали агрессором, который вторгся на чужую территорию; ни внутри страны, где зрело недовольство противников интернационального долга. — Виктор говорил, что часть подвигов наших солдат из-за жёсткой военной цензуры невозможно было осветить, поэтому их приписывали афганцам, — рассказывал Трифоненков. Иногда после редакторских правок журналисты с трудом узнавали собственные тексты. Если в первоначальном варианте отличились, к примеру, солдаты Сергей и Алексей, то в окончательной версии могли появиться Иззатулла и Бехзад. Такие изменения объясняли необходимостью соблюдать требования безопасности и учитывать политическую обстановку. Верстаков относился к подобным «перевоплощениям» с иронией, но за его шутками скрывалось понимание того, насколько далека бывает газетная публикация от пережитого на войне. Он знал цену словам. И знал, что порой самое существенное приходится оставлять между строк. Невозможность говорить обо всём прямо находила выход в песнях. Там, где газетный текст подчинялся требованиям цензуры, поэтическая строка сохраняла интонацию очевидца — тревожную или горестную, а подчас — насмешливую. Так появилась песня «О советской печати», в которой Виктор с иронией обыграл официальные представления о происходящем в Афганистане: …Пусть контингент наш очень мал, Но где ему сравниться с афганской армией лихой, которой враг боится! …Сильна, отважна, велика, Заслуженно известна, А мы тут пляшем гопака И чиним трактор местный. ПЕСНИ «УШЛИ В НАРОД» Многие тексты Верстакова быстро расходились среди военнослужащих. Их переписывали от руки в блокноты, перепевали под гитару, записывали на магнитофонные кассеты. Порой имя автора терялось, и произведения начинали жить собственной жизнью. Так произошло с песней «В королевских конюшнях», рассказывающей о советском госпитале в Кабуле, размещённом в бывших конюшнях офицерской гвардии короля Афганистана Мохаммада Захир-шаха. Солдатская среда мгновенно подхватывала такие истории: в них узнавали знакомые обстоятельства, характерные детали той обстановки. Вертолетчик — без правой, минометчик — без двух, На повязках кровавых ничего, кроме мух. Отыскала местечко в самом дальнем углу, Где десантник навечно задремал на полу. Унесли бедолагу, положили меня, Я отсюда ни шагу, я спокойней коня, Ведь от ног до макушки весь я гипсовым стал, Мне не надо подушки, разве что — пьедестал. Случалось, что Виктор слышал свои произведения в исполнении людей, представлявшихся их авторами. Он не устраивал разбирательств и не пытался вернуть себе авторство любой ценой. — Я сталкивался с этим не раз, — рассказывал Михаил Михайлов, ветеран Афганистана и друг поэта. — Когда я познакомился с Виктором и рассказал ему об этом, он рассмеялся: «А я сталкивался больше, и «авторов» таких видел с десяток примерно!» Сам Михайлов объяснял это не только тщеславием тех, кто присваивал себе чужое творчество.