В Петербурге Гоголь впервые познал, что такое настоящий провал. Это был не просто провал, а провал с треском, с тем особым петербургским злорадством, от которого хочется забиться в щель. Он издал поэму «Ганц Кюхельгартен» под псевдонимом В. Алов, надеясь, что никто не догадается, а журналисты взяли и жестоко посмеялись. Так посмеялись, что молодой автор, человек, в общем-то, самолюбивый и ранимый, впал в отчаянье и уничтожил собственное детище. Сжег. И до конца жизни он так никому и не признался, что этот самый В. Алов — это он. А если верить петербургским анекдотам той поры, то вместе с поэмой в огонь отправились и другие рукописи. Гоголь вообще был человеком, который любил сжигать. Это у него потом стало системой. Место, где это произошло, известно. Гостиница «Неаполь» на углу Екатерининского канала и Вознесенского проспекта. Номер он снял дешевый, в самом конце длинного коридора, куда и заходить-то было жутковато. Туда, вместе со слугой, он перенес скупленный тираж несчастной поэмы и предал его огню. Это был первый признак неизлечимой душевной болезни. Именно тогда в мозгу молодого писателя впервые поселился страшный «вирус самосожжения», как выразился один исследователь его творчества. Затем рецидив случился летом 1845 года, когда Гоголь, находясь за границей, сжег рукопись нескольких глав второго тома «Мертвых душ», чтобы, как он сам утверждал, «начать все заново». Самочувствие его тогда резко ухудшилось, а потом этот «вирус» проявил себя уже в Москве, с жестокостью, которой трудно найти оправдание. Уже зрелый, уже широко признанный, но душевнобольной писатель вновь бросал в пылающее жерло камина бесценные листы второго тома «Мертвых душ». А затем обрек на умирание и самого себя.