Маршрут перестроен

Петербург любил каламбур. Салонный, уличный, профессиональный — любой. Это был жанр, в котором город достиг подлинного совершенства. Язвительные пересмешники чувствовали себя здесь как рыба в Неве, то есть не очень хорошо, но привычно. Издателя Краевского называли «петербургским литератором КраеЖским». Основания были. Когда в середине прошлого века разгорелся спор — «петербурГский» или «петербурЖский», — Андрей Александрович сражался за «Ж» с упорством, достойным лучшего применения. Достоевскому повезло меньше. Его стилистические длинноты, бесконечные отступления и монологи, от которых к некоторых сводило скулы, породили в народе словечко «достоевщинка». Означало оно разговор по душам до потери пульса. Была еще «достоевщина» — навязывание собственных рефлексий. От слова «доставать». Барклая-де-Толли за осторожность в военных действиях прозвали Болтай-да-Только. Звучало обидно, но справедливо. Михаил Богданович действительно не торопился. О Суворове говорили: «Суворова никто не пересуворит». Глагол «пересуворить» означал высшую степень военной хитрости. Александр Васильевич, при всей своей эксцентричности, был человеком необидчивым. Думаем, ему бы понравилось. Генерал-губернатора Игнатьева провожали каламбуром: «Гнать, и гнать, и гнать его». Павел Николаевич делал карьеру, а народ слагал афоризмы. Каждый занимался своим делом. Соляной поставщик Перетц остался в истории благодаря фразе: «Где соль, там и Перетц». Купец первой гильдии, вероятно, был доволен. Бесплатная реклама, как ни крути. О композиторе Дунаевском злые языки говорили: «Исаак Иссякович или Иссяк Осипович». Шутка сомнительная, но запоминающаяся. О Ленине, когда вопрос о выносе тела зашел в тупик, стали говорить: «Невыносимый Ленин». #спбэкграунд