Советская Россия

«Против шерсти берёт» «Дни Турбиных» – сто лет со дня первой премьеры Автор: Александр Кузнецов Сто лет прошло со дня первой премьеры «Дней Турбиных» – бессмертной пьесы Михаила Булгакова, которая пережила запреты, травлю и целую эпоху, но благодаря таланту автора дожила до наших дней. Пятое октября тысяча девятьсот двадцать шестого года. Москва, Камергерский переулок. У входа в Художественный театр дежурят две кареты скорой помощи – не на всякую премьеру готовят врачей. В зале творится нечто, чему нет названия в театральной терминологии: люди рыдают, падают в обморок, семерых увозят на скорой. За первый сезон театр сыграет спектакль сто восемь раз – больше любого другого в московских театрах. Тридцатипятилетний дебютант Михаил Булгаков немногим старше своих героев. Он стоит за кулисами и не выходит на поклон – не из скромности, а потому что знает: это еще не победа. Это только начало войны. Война, впрочем, шла давно – с того времени, когда Булгаков, киевлянин, врач, сын профессора духовной академии, лично пережил крушение мира, в котором вырос. В очерке «Киев-город» он напишет: «Будто уэльсовская атомистическая бомба лопнула под могилами Аскольда и Дира, и в течение тысячи дней гремело, и клокотало, и полыхало пламенем не только в самом Киеве, но и в его пригородах». По подсчету самого Булгакова, в Киеве произошло четырнадцать переворотов, из которых десять он пережил лично. Десять раз менялась власть, десять раз на улицах звучали новые песни, десять раз сменялись флаги и вывески, а под стенами домов текла кровь. Немцы, оккупировавшие Украину по Брестскому миру и поставившие гетмана Скоропадского. Потом – Петлюра и его Директория. Потом – Красная армия. Потом – опять петлюровцы. Потом – белые добровольцы Деникина. Потом – снова красные. Город переходил из рук в руки, и каждый новый хозяин нес новые порядки, новые вывески, новый язык, новую кровь. Все это Булгаков видел изнутри – не из газет, не из штабных сводок, а из окна квартиры на Андреевском спуске, дом тринадцать, «постройки изумительной», где семья Булгаковых снимала весь второй этаж и где разворачивается действие «Белой гвардии» – романа, из которого потом выросла пьеса. Булгаков был киевлянин по рождению, но русский по языку, по культуре, по самосознанию – как и большинство образованных жителей Киева того времени. Он не был украинофобом: он с уважением относился к народной речи, отлично знал украинизмы, щедро рассыпал их в тексте. Но принудительную, административную украинизацию – новую, только что изобретенную норму языка, не успевшую сложиться, – он высмеивал безжалостно. И не потому, что ненавидел язык, а потому, что ненавидел фальшь. В очерке «Киев-город» есть пассаж, который стоит привести целиком: «Оговариваюсь раз и навсегда: я с уважением отношусь ко всем языкам и наречиям, но тем не менее киевские вывески необходимо переписать. Нельзя же, в самом деле, отбить в слове «гомеопатическая» букву «я» и думать, что благодаря этому аптека превратится из русской в украинскую. Нужно, наконец, условиться, как будет называться то место, где стригут и бреют граждан: «голярня», «перукарня», «цирульня» или просто-напросто «парикмахерская»! Мне кажется, что из четырех слов – «молошна», «молочна», «молочарня» и «молошная» – самым подходящим будет пятое – «молочная». Это не ненависть к языку. Это ненависть к хаосу, к абсурду, к оперетке, которая оборачивается кровью. Продолжение читайте на нашем сайте! Официальные ресурсы «Советской России»: Сайт: sovross-gazeta.ru ВК: vk.ru/sovrossgazeta МАКС: max.ru/channel_sovross_gazeta