Доброе утро! Сегодняшний вторник достаточно символичен. В сентябре 1964 года Иосиф Бродский написал одно из самых красивых стихотворений «Новые стансы к Августе», которое начинается со строк «Во вторник начался сентябрь» — как и сегодня, а еще интересно то, что сегодняшнее 1 сентября выпало на вторник в 10-й раз, если считать с 1964 года. Такая вот магия чисел и дат. А стихотворение, да, пока пьем кофи, читаем. Это бесконечно красиво: Новые стансы к Августе I Во вторник начался сентябрь. Дождь лил всю ночь. Все птицы улетели прочь. Лишь я так одинок и храбр, что даже не смотрел им вслед. Пустынный небосвод разрушен, дождь стягивает просвет. Мне юг не нужен. II Тут, захороненный живьём, я в сумерках брожу жнивьём. Сапог мой разрывает поле (бушует надо мной четверг), но срезанные стебли лезут вверх, почти не ощущая боли, а прутья верб, вонзая розоватый мыс в болото, где снята охрана, бормочут, опрокидывая вниз гнездо жулана. III Стучи и хлюпай, пузырись, шурши. Я шаг свой не убыстрю. Известную Тебе лишь искру гаси, туши. Замёрзшую ладонь прижав к бедру, бреду я от бугра к бугру, без памяти, с одним каким-то звуком, подошвой по камням стучу. Склоняясь к тёмному ручью, гляжу с испугом. IV Что ж, пусть легла бессмысленности тень в моих глазах, и пусть впиталась сырость мне в бороду, и кепка — набекрень — венчая этот сумрак, отразилась, как та черта, которую душе не перейти — я не стремлюсь уже за козырёк, за пуговку, за ворот, за свой сапог, за свой рукав. Лишь сердце вдруг забьётся, отыскав, что где-то я пропорот. Холод трясёт его, мне в грудь попав. V Бормочет предо мной вода, и тянется мороз в прореху рта. Иначе и не вымолвить: чем может быть не лицо, а место, где обрыв произошёл? И смех мой крив и сумрачную гать тревожит. И крошит темноту дождя порыв. И образ мой второй, как человек, бежит от красноватых век, подскакивает на волне под соснами, потом под ивняками, мешается с другими двойниками, как никогда не затеряться мне. VI Стучи и хлюпай. Жуй подгнивший мост. Пусть хляби, окружив погост, высасывают краску крестовины. Но даже этак кончиком травы болоту не прибавить синевы... Топчи овины, бушуй среди густой ещё листвы. Вторгайся по корням в глубины и там, в земле, как здесь, в моей груди всех призраков и мертвецов буди. И пусть они бегут, срезая угол, по жниву к опустевшим деревням и машут налетевшим дням, как шляпы пугал. VII Здесь на холмах, среди пустых небес, среди дорог, ведущих только в лес, жизнь отступает от самой себя и смотрит с изумлением на формы, шумящие вокруг. И корни вцепляются в сапог, сопя, и гаснут все огни в селе. И вот бреду я по ничьей земле и у Небытия прошу аренду. И ветер рвёт из рук моих тепло, и плещет надо мной водой дупло, и скручивает грязь тропинки ленту. VIII Да, здесь как будто вправду нет меня. Я где-то в стороне, за бортом. Топорщится и лезет вверх стерня, как волосы на теле мёртвом, и над гнездом, в траве простёртом, вскипает муравьёв возня. Природа расправляется с былым, как водится. Но лик её при этом, пусть залитый закатным светом, невольно делается злым. И всею пятернёю чувств — пятью отталкиваюсь я от леса: нет, Господи! в глазах завеса, и я не превращусь в судью. А если — на беду свою — я всё-таки с собой не слажу, Ты, Боже, отруби ладонь мою, как финн за кражу.