«Одиссея» — кино без души? Отвечает кинокритик Ксения Балюк Совершить ревизию гомеровского текста и превратить античный эпос, где человек был лишь игрушкой в руках богов, в экзистенциальную драму об одиночестве — Нолан не побоялся покуситься на святое. Перенос акцента с божественного провидения на человеческую ответственность сам по себе интересен — он созвучен нашему времени с его секуляризованным сознанием и культом личности. Но, лишая своих героев божественного измерения, Нолан лишает кино души. Не менее любопытен и отказ от гомеровской материальности — осязаемого быта, который составляет плоть и кровь «Одиссеи». Через повседневные мелочи читатель оригинала узнаёт о характерах, страхах и надеждах греков, населяющих бесконечные острова. Так, феаки, формально помогающие Одиссею вернуться домой, раскрываются через местные обычаи. А Цирцея — не просто волшебница, превращающая людей в свиней, а женщина со своим домашним порядком и, что важнее, со своей сложной, неоднозначной историей. У Нолана острова похожи на искусно выстроенные декорации: география превращается в схему. Холодная, даже стерильная оптика режиссёра не оставляет места для простой человеческой симпатии, которая возникает при встрече с обитателями гомеровских островов. Особенно разительно это различие проявляется в изображении Итаки — дома, ради которого Одиссей вынес муки странствий. Гомер посвящает целые песни описанию дворца, сада, виноградников, расположенной в оливковом дереве постели, которую Одиссей сам изготовил в молодости. Брачное ложе — символ союза, верности, корней, которые уходят в землю. Оно делает Итаку Итакой, а Пенелопу — единственной женщиной в мире. У Нолана от поэзии Гомера не остаётся и следа. Дворец пуст, сад не цветёт. Зритель едва ли почувствует, что значит для Одиссея возвращение домой, потому что дом этот лишён эмоций Читать полностью — по ссылке Фото: Universal Pictures 🖤 Telegram | VK | MAX