Издательство СЛОВО/SLOVO

“ВРАГ ТРУДОВОГО НАРОДА, ОТЩЕПЕНЕЦ, НЕБЛАГОДАРНЫЙ ПРЕДАТЕЛЬ РОДИНЫ” Марк Зильберквит: "Мне было пятнадцать лет, когда в 1958 году в Советском Союзе была развязана травля Бориса Пастернака в связи с изданием на Западе романа “Доктор Живаго” и присуждением ему Нобелевской премии по литературе. Процесс предания анафеме шёл по всем слоям советского общества: от мерзкой возни в ЦК КПСС и уничтожающей критики в Союзе писателей до рядовых людей, не слышавших имени автора и не читавших его произведений. Первые полосы центральных газет захлестнули отчёты о митингах в трудовых коллективах: “Я Пастернака не читал, но знаю, что он…” И далее по списку: “враг трудового народа, отщепенец, неблагодарный предатель Родины” и прочее. Промывали мозги и в школах, что было вообще абсурдно, поскольку учащиеся, подневольно одолевавшие сочинения Владимира Маяковского и Николая Островского, никогда не слышали о Борисе Пастернаке. Что касается меня, я вообще мало читал, поскольку мои интересы тогда были далеки от литературы. Однако примерно в семнадцать лет произошёл перелом. В последнем, десятом классе втайне от родителей накупил все возможные абонементы по гуманитарным предметам для абитуриентов в МГУ. Благодаря преподавателям университета я вскоре влюбился в литературу, но не школьную, а, как мне казалось, совсем иную. Профессора, среди которых были легендарные имена, исподволь вовлекали меня в образный мир произведений, историю жизни писателей, в том числе тех, чьи сочинения мы не проходили в школе. Но, пожалуй, ещё более важным оказалось общение со сверстниками. Такого типа приятелей — молодых интеллектуалов — у меня до той поры не водилось. Конечно, я оказался среди них белой вороной, поскольку все они, кроме меня, готовились в гуманитарии. Поначалу слегка смешила их манера говорить чересчур сложным языком, однако темы наших бесед — книги, театр, живопись — были для меня в новинку, а потому безумно увлекали. В начале сентября, когда за плечами остались вступительные экзамены в вузы, мы вновь собрались вместе. Теперь мои друзья стали новоиспечёнными студентами филфака МГУ, а я — строительного института. Так было решено в семье: мне надлежало пойти по стопам отца и стать инженером. На встрече все были перевозбуждены, ощущая новый студенческий статус. Перебивая друг друга, оживлённо рассказывали о своих летних впечатлениях. Но тут посреди радостных возгласов, смеха, шуток довольно странно прозвучало сообщение одного из ребят. Он ни с того ни с сего объявил, что, дескать, скоро выходит в свет поэтический сборник Бориса Пастернака. На мгновение все затихли. Потом кто-то сказал: “Его стихи не издавались чуть ли не с довоенного времени”. По реакции компании мне стало ясно: в этом имени есть нечто необычное, даже запретное. При этом похоже, что мои утончённые друзья, как и я, стихов Пастернака не читали. Надо сказать, попав в их компанию, я чувствовал некоторую неловкость, поскольку начитанность ребят не шла в сравнение с моей. Приняв твёрдое решение переиграть друзей на их же поле, я начал поиск книг Пастернака, дабы раньше всех ознакомиться с ними. В этом мне помогла мама. Она была ошарашена моей заинтересованностью и, пройдя частым бреднем по знакомым, достала искомое. То был изданный ещё в 30-е годы сборник стихов Пастернака в сильно потёртом тканевом переплёте, частично залитом чернилами, с портретом поэта, который мне довелось увидеть впервые. В знак благодарности я так горячо обнял маму, что у неё даже вырвалось: “Что это с тобой?!” Уединившись в укромном месте нашей небольшой квартиры, я открыл книгу и начал читать вступительную статью, первые строки которой гласили: “Борис Пастернак пришёл в советскую действительность издалека. Маленький и узкий мирок дореволюционной буржуазной интеллигенции взрастил и воспитал его”. Много позже я узнал, что автор статьи — литературный критик Анатолий Тарасенков, из-под пера которого и вышел этот опус. Будучи тайным поклонником творчества Пастернака, после выхода каждой книги он, потупив глаза, просил поэта оставить автограф. Прочитав полстраницы вступления, я перешёл, собственно, к стихотворениям. Очень многое мне казалось непонятным и сложным: метафоры, необычные обороты, манера описания какого-либо чувства или события. Однако явственно ощущалось нечто особенное в его образном строе, что заставляло вчитываться раз за разом. Одно стихотворение, довольно длинное, но захватившее меня, “Марбург”, даже решил выучить наизусть. Подходило время возвращать книгу, с которой я уже не хотел расставаться. Но к тому моменту среди моих новых знакомых оказался настоящий “книжный червь”, стоявший на улице у входа в букинистический магазин. Он помог достать одно, а потом и другие издания стихов и прозы Пастернака. Конечно, я стал читать и Марину Цветаеву, и Осипа Мандельштама, но глубже всего задевал именно Борис Пастернак. С той поры горячий интерес у меня вызывало всё, что касалось его личности, биографии". ------------- Из книги: Зильберквит М.А. Сначала была Книга: записки издателя. Москва: СЛОВО/SLOVO, 2026. 248 с.: ил. Аннотация: Мемуарное повествование известного издателя, автора многих книг и общественного деятеля Марка Александровича Зильберквита рассказывает о его встречах и дружбе с такими выдающимися деятелями культуры, как Анастасия Ивановна Цветаева, Ирина Александровна Антонова, Кшиштоф Пендерецкий, Саулюс Сондецкис, Майя Плисецкая, Родион Щедрин, Владимир Спиваков и др. М. Зильберквит раскрывает детали создания уникальных книг, в которых содержатся неизвестные страницы жизни и творчества Льва Толстого, Петра Чайковского и Бориса Пастернака, единственных в своем роде трудов по истории искусства, размышляет о проблемах и перспективах издательского дела. Книга иллюстрирована фотографиями из личного архива автора.