Слова и Конфликты

Зарисовка из эмигрантской жизни Лебедевых и Цветаевой Всё это время писал огромный текст про эсера В.И. Лебедева. За это время (с июня) я успел поработать с материалами из Бахметевского архива Колумбийского ун-та и сотнями эмигрантских газет Гуверовского сайта. Не буду в тысячный раз повторять его биографию, про это писал тут и тут. Всё это время я акцентировал внимание на богатой военно-политической биографии Лебедева: службе во Французском Иностранном легионе, службе во Временном правительстве, «саботаже» в Комуче, аресте в Болгарии, «тайной вылазке» в СССР, объединении ПСР в эмиграции, работе Земгора с Ф.Е. Махиным и т.д. Но не стоит забывать, что Лебедев в эмиграции был известен прежде всего как видный редактор, публиковавший К.Д. Бальмонта, М.И. Цветаеву, А.М. Ремизова, Е.И. Замятина и только во вторую очередь как политик. Так вот, особое место в семействе Лебедевых занимали Цветаевы. По замечанию дочери Лебедева Ирины: «Дружба с родителями была, по-моему, единственной нормальной дружбой Марины Ивановны – без надрывов, разрывов и разочарований – М. И. бывала у нас часто, очень часто – многое из того, что писала, приносила и читала маме и папе». Сама Ирина имела крепкую дружбу с Алей Эфрон (так звали дочь Цветаевой Ариадну в кругу семьи и друзей), с которой они вместе ходили в кино, бродили по Парижу и посещали занятия в Лувре. С благодарностью к Владимиру Ивановичу писал и Мур (так звали домашним именем Георгия, сына Цветаевой), получавший от Лебедева американские журналы. В своих воспоминаниях Аля рисует совершенно идиллическую картину дружеских отношений с Лебедевыми. Со слов дочери поэтессы, несмотря на то что у Марины Ивановны было много дружеских отношений, все они были отягощены помехами, оговорками, разочарованиями, и только Лебедевы подарили дружбу «единственную по высоте, глубине, простоте, верности и протяжённости». Цветаевой даже был подарен ключ от семейного дома Лебедевых. Этот подарок может показаться странным, но со слов Али – дом Лебедевых, располагавшийся на тихой улочке Данфен-Рошро, был очень важной частью её жизни. Далее из мемуаров Али: «…вытекавшая из толчеи бульваров Распай и Монпарнас и вливавшаяся в сутолоку бульвара Сен-Мишель, улочка эта оказывалась внезапно тихой и голубой, как ручей с неприметным течением: тихой – потому что одна сторона её стояла сплошным, в длину и ввысь тянущимся отвесом стены приюта глухонемых; голубой – от навсегда скопившейся в этом ущелье тени: солнце туда не заглядывало. Дома, выстроившиеся напротив стены, казались такими же безвозрастными и безликими, как она; время сгладило все выступы с их фасадов, стерло все краски. Незрячие окна, полуприкрытые деревянными ступенчатыми ставнями, вперялись в глухонемую стену. Прохожих было мало, и они не спешили; сама улица, являвшая собой некую звуковую и цветовую паузу между кварталом художников и кварталом студентов, как бы вынуждала замедлить шаг и освободиться от напряжения… Когда Цветаеву однажды спросили, какое место в Париже любит она больше всего, она – для всех неожиданно – назвала именно эту, такую, собственно говоря, невзрачную улочку: «За тишину и за Лебедевых». Впрочем, сам отец семейства - С.Я. Эфрон заходил к Лебедевым редко, Владимир Иванович недолюбливал его как «белогвардейца». Поворотным в судьбе их дружбы становится 1937-39 гг., когда положение Эфрона и Цветаевой в СССР оказывается угрожающим. Лебедев предпринял попытку привлечь Марину Ивановну к участию в газете «Рассвет», которую он приобрел в Чикаго, однако поэтесса испугалась печататься в ярко антибольшевистской газете, ведь её дочь уже находилась в России. Перед окончательным возвратом на родину часть своего архива Цветаева передала Лебедевым, который увы после Второй мировой войны был полностью утерян.