Почему притча о венике — идеальная метафора поиска русского стиля? Как смысловой образ, проделав гигантский хронологический круг, вернулся к своей первоначальной визуальной форме в славянском фольклоре? Сначала вспомним саму притчу. Отец призвал сыновей, дал им веник и сказал переломить его пополам. Когда сломать не получилось, он разобрал веник и раздал сыновьям по прутику, которые те легко сломали. Мир чаще всего помнит эту мудрость в виде басни Эзопа (VI в. до н. э.). Но греки мало что придумывали с нуля: они просто записали и переназвали практически всё, что уже существовало в мире. У любого сюжета есть протомифы. Этот архетипический корень виден в ритуале фасций. Этот символ этрусков представлял собой пучок березовых прутьев и означал неделимую силу союза и закона. От этрусков символ достался римлянам. Эзоп взял этот код и переложил его на язык, понятный грекам. Похожая метафора встречается и на древнем Ближнем Востоке — в Книге Екклесиаста. Позже образ кочевал по разным культурам, меняя форму: у скифов царь Скилур приказал сыновьям сломать связку боевых копий; у монголов праматерь рода Чингисхана связывает пять стрел; в Европе поэт Бабрий описывал охапку хвороста для растопки. В итоге смысловая петля замкнулась: фасции этрусков изначально и были вязкой березовых прутьев. Когда образ перекочевал в плоскость греческой басни, пучок веток заменили на хворост. А когда басня пришла на Русь, европейский «хворост» адаптировали под местный быт. Самым близким аналогом для русского человека стал березовый веник. И здесь остается открытым вопрос: а не с того ли самого веника всё изначально и началось? Возможно, березовый веник просуществовал в нашей культуре как сакральный и бытовой предмет все то время, пока его аналоги бродили по миру в виде фасций, хвороста и стрел. Смыслы возвращаются к своей базовой форме, и в этом часто и есть объединяющая платформа русского стиля. Как вам такая параллель?