sharp333

Посмотришь порой на некоторых наших современных гос.деятелей и то, что они делают с народом и со страной хоть на законодательном, хоть на исполнительном уровне ‎(только за последние дни ‎-законопроект о спаивании населения через почту, ‎инициатива о запрете переводов и пополнения счета наличными от 30 тыс, законопроект о запрете любой критики под предлогом защиты трад.ценностей, ‎механизмы выявления недовольных в ТГ, чуть ранее-отмена антимиграционных законов, ИИ в образовании и мн.др.) ‎- и невольно приходит на ум классика, вроде монолога Верховенского из «Бесов» вчерашнего именинника Федора Михайловича Достоевского: ‎ ‎«– Слушайте, мы сделаем смуту, – бормотал тот быстро и почти как в бреду. – Вы не верите, что мы сделаем смуту? ‎ ‎Мы сделаем такую смуту, что всё поедет с основ. ‎ ‎Кармазинов прав, что не за что ухватиться. Кармазинов очень умен. ‎ ‎Всего только десять таких же кучек по России, и я неуловим... ‎ ‎Не надо образования, довольно науки! ‎ ‎И без науки хватит материалу на тысячу лет, но надо устроиться послушанию. ‎ ‎В мире одного только недостает: послушания. ‎ ‎Жажда образования есть уже жажда аристократическая. ‎ ‎Чуть-чуть семейство или любовь, вот уже и желание собственности. ‎ ‎Мы уморим желание: мы пустим пьянство, сплетни, донос; мы пустим неслыханный разврат; мы всякого гения потушим в младенчестве. ‎ ‎Всё к одному знаменателю, полное равенство. ‎ ‎«Мы научились ремеслу, и мы честные люди, нам не надо ничего другого» – вот недавний ответ английских рабочих. ‎ ‎Необходимо лишь необходимое – вот девиз земного шара отселе. ‎Но нужна и судорога; об этом позаботимся мы, правители. ‎ ‎У рабов должны быть правители. Полное послушание, полная безличность, но раз в тридцать лет Шигалев пускает и судорогу, и все вдруг начинают поедать друг друга, до известной черты, единственно чтобы не было скучно. ‎ ‎Скука есть ощущение аристократическое; в шигалевщине не будет желаний. ‎ ‎Желание и страдание для нас, а для рабов шигалевщина... ‎ ‎Слушайте, мы сначала пустим смуту, – торопился ужасно Верховенский, поминутно схватывая Ставрогина за левый рукав. – Я уже вам говорил: мы проникнем в самый народ. ‎ ‎Знаете ли, что мы уж и теперь ужасно сильны? ‎ ‎Наши не те только, которые режут и жгут да делают классические выстрелы или кусаются. Такие только мешают. Я без дисциплины ничего не понимаю. ‎ ‎Я ведь мошенник, а не социалист, ха-ха! ‎ ‎Слушайте, я их всех сосчитал: учитель, смеющийся с детьми над их Богом и над их колыбелью, уже наш. ‎ ‎Адвокат, защищающий образованного убийцу тем, что он развитее своих жертв к, чтобы денег добыть, не мог не убить, уже наш. ‎ ‎Школьники, убивающие мужика, чтоб испытать ощущение, наши. ‎ ‎Присяжные, оправдывающие преступников сплошь, наши. ‎ ‎Прокурор, трепещущий в суде, что он недостаточно либерален, наш, наш. ‎ ‎Администраторы, литераторы, о, наших много, ужасно много, и сами того не знают! ‎ ‎С другой стороны, послушание школьников и дурачков достигло высшей черты; у наставников раздавлен пузырь с желчью; везде тщеславие размеров непомерных, аппетит зверский, неслыханный... ‎ ‎Знаете ли, знаете ли, сколько мы одними готовыми идейками возьмем? ‎ ‎Я поехал – свирепствовал, что преступление есть помешательство; приезжаю – и уже преступление не помешательство, а именно здравый-то смысл и есть, почти долг, по крайней мере благородный протест. ‎ ‎«Ну как развитому убийце не убить, если ему денег надо!». Но это лишь ягодки. ‎ ‎Русский Бог уже спасовал пред «дешовкой». ‎ ‎Народ пьян, матери пьяны, дети пьяны, церкви пусты, а на судах: «двести розог, или тащи ведро». ‎ ‎О, дайте взрасти поколению! Жаль только, что некогда ждать, а то пусть бы они еще попьянее стали! Ах, как жаль, что нет пролетариев! ‎ ‎Но будут, будут, к этому идет...» ‎ ‎© Ф.М.Достоевский, «Бесы» (1873)