Ерженков

Олег Кашин очень точно написал об этом чувстве. Тяга к России - почти физическая, а невозможность туда вернуться похожа для некоторых на ломку. Эта тяга не подчиняется никакой логике, она существует сама по себе - как память тела, которое помнит дорогу домой даже тогда, когда разум уже давно знает: дома больше нет, а на его месте осталось пепелище. Ощущение, будто внутри тебя продолжает действовать сила притяжения, которой одинаково безразличны и доводы рассудка, и инстинкт самосохранения. Мне стоило больших усилий отказаться от поездки в этом году. Друзья, особенно оставшиеся в России, почти хором отговаривали: не надо, забудь про березки, не искушай судьбу, как в прошлом году. И я прислушался. Со старшей дочерью, которую не видел больше года, мы встретились в нейтральной стране и теперь проводим вместе счастливые дни. И все же эта тоска никуда не исчезнет. Есть вещи, от которых можно отказаться, которые можно осудить, вычеркнуть, оставить в прошлом. Но невозможно усилием воли сделать чужим то, что однажды стало частью тебя самого. Единственное, что мне действительно помогло, - мемуары первой волны русской эмиграции. Я уже не раз писал о почти терапевтическом воздействии на меня книг Федора Степуна, читая которые я впервые почувствовал, что спасение, возможно, заключается не в попытке забыть Россию и не в надежде однажды к ней вернуться, а в том, чтобы постепенно вытеснить ее из пространства географии в пространство духа, превратить из точки на карте в метафизическую реальность. Когда-то на Соловках меня особенно поразили воспоминания о катакомбных литургиях новомучеников. Вместо престола - простой стол, вместо епитрахили - холстинные полотенца, вместо вина - клюквенный сок. Православная литургия, даже если она происходит в храме, сама по себе строится на символическом воспроизведении евангельских событий. Но там, в лагере, в условиях гонений, условность становилась условностью в квадрате. И, оказывается, святость не исчезает вместе с утратой привычных форм. Иногда, напротив, она становится еще очевиднее. Наверное, так же происходит и с Россией для смирившегося эмигранта. В какой-то момент она перестает быть страной в привычном смысле слова, превращаясь в чистую идею, тем самым невидимым Китежем, который невозможно найти на карте и потому невозможно разрушить. Он существует лишь постольку, поскольку существует в человеческой памяти, языке и культуре. И еще один пример совсем из другой пьесы. У Тома Стоппарда в «Береге утопии» Белинский произносит удивительную фразу: «Литература может превратиться в Россию. Она может быть важнее и реальнее объективной действительности». Иногда единственная Россия, которую уже невозможно отнять, - та, что существует в культуре и памяти. Именно она оказывается важнее любых березок и долговечнее любой политической эпохи.