Ерженков

У меня с этими людьми отношения не контрактные, а человеческие. Мы знаем друг друга по десять-пятнадцать лет. Я доверяю им, они доверяют мне. Поэтому первым делом я поехал даже не в российский павильон, а к Марату Гельману в молдавский. Потом записал художника Анатолия Осмоловского. Никакого заранее написанного сценария не существовало. Я сам себе редактор, режиссер и оператор. Я снимал то, что считал важным и живым. Записал одну сторону, затем другую - все в строгом соответствии со стандартами профессии. И потому вся эта истерика про заказ, которую сейчас разгоняют люди с воспаленным сознанием, вызывает у меня уже не усталость даже, а злость. Единственный мой заказчик - моя совесть. И с ней у меня контракт пожестче любого редакционного. И в заключении несколько слов про доносчиков, которые после Сокурова собрались и на меня писать кляузы и, я так понимаю, осложнить мою жизнь в Германии. Почти год я жил в Касимове с браслетом на ноге, под фсиновским присмотром. ФСИН очень хотел заменить мне ограничение свободы на настоящую тюрьму. Схема была простая: три нарушения режима - например, выход из дома после девяти вечера - и здравствуй этап. Чтобы подтвердить ложные срабатывания браслета (браслет постоянно срабатывал, хотя я ночью из дома не выходил), им нужен был донос от соседей. Я жил в обычной трехэтажке. Двенадцать квартир, считая мою. Они обошли все соседей с просьбой проявить гражданскую сознательность, но никто - вообще никто! - не подписал на меня донос. Несмотря на разницу взглядов. Несмотря на телевизор. Несмотря на то, что у кого-то дети ушли на СВО. Несмотря на всю ту коллективную вину, которую эмигрантские моралисты так любят размазывать по народу толстым слоем. Никто не подмахнул ментам. Потому что русский человек - даже самый забитый, самый испуганный, самый оболваненный - чувствует границу между неприятием человека и доносом на него. Между спором и сдачей. Между ненавистью и сотрудничеством с карателями. А вот в эмигрантской среде доносительство почему-то расцветает с удивительной легкостью. Люди, бесконечно говорящие о свободе, правах и гуманизме, пишут друг на друга жалобы, строчат коллективные письма, требуют отмен, изгнаний, запретов - и делают это с каким-то удивительным сладострастием. Словно эмиграция вывезла из России не только лучших, но и всю советскую коммунальную страсть к доносам. И это, наверное, для меня самое печальное открытие последних лет. Про российское государство я давно все знал. Но я даже не подозревал, какое большое число людей, называющих себя его противниками, внутренне устроены по тем же лекалам. Их мечта - не свобода и справедливость, их мечта - самим однажды оказаться по другую сторону стола. Из жертвы стать палачом. И чтобы кругом были одни виселицы, на которых удобно вешать своих вчерашних обидчиков.