Ерженков

Устраивая свои веселые, грантово обеспеченные хеппенинги не стоит прикрываться именами политзаключенных - вот моя главная претензия. В письме против Сокурова перечислены художники, томящиеся в российских тюрьмах, - и у меня есть тяжелое подозрение, что половина подписантов вспомнит их имена без подсказки в айфоне. Для них это не люди, а бейджики, приколотые к лацкану фестивального пиджака. QR-коды для входа в европейский культурный салон. Мне написали в комментариях, будто я не понимаю, как работает акционизм; что для привлечения внимания необязательно стоять под проливным дождем в пикете. Возможно, так оно и есть. Я действительно не разбираюсь в современном искусстве самопрезентации. Но у меня сохранился старый, почти крестьянский инстинкт на подделку и фальшь. Это такой детектор, который начинает бешено пищать всякий раз, когда о риске говорят люди, для которых главная опасность - не получить следующую резиденцию. Я видел, как жил Леня Николаев. Я снимал про него посмертный байопик. Леня был из тех людей, у которых убеждения не существовали отдельно от биографии. Он не играл в искусство - он в нем жил. Ел доширак, перебивался картофельными обрезками, пилил сучья в садовых товариществах, жил полулегально и зарабатывал руками - не для перформанса, а потому что так живут люди, которым убеждения достались кровью. И умер он тоже честно - без арт-резиденций и без превращения собственной биографии в экспортный каталог для биеннале. И потому его акции «Дворцовый переворот» или «Ебнутый Прометей» - это искусство, написанное кровью. Там был риск, была ставка ценою в жизнь, было ощущение человека, идущего до конца. На фоне этого нынешние акционисты выглядят не подпольщиками, а подрядчиками культурной индустрии и сектой маркетологов. Они коммерциализировали сам жест неповиновения. Превратили акционизм в экспортный товар: немного крови, немного гениталий, немного розового дыма - и готово, можно упаковывать для европейского зрителя. Биеннале давно превратились в сафари для обеспеченного западного класса: сюда приезжают смотреть на чужую катастрофу так же, как раньше ездили смотреть на трущобы или диковинные племена. Это что-то вроде экскурсии по чужому аду с бокалом хорошего вина. Чтобы называться художником, недостаточно обладать слабоумием и отвагой, чтобы резать себя под камеру, и владеть Чатом ГПТ, чтобы объяснить непосвященным художественную ценность акции. Самоповреждение еще не делает человека мучеником. Как и громкое слово Art, вырезанное на животе, не превращает тело в манифест. Иногда это просто живот с надписью. Еще в 2017 году художник Ткаченко ездил по Русскому Северу и поджигал заброшенные деревни, чтобы получить эффектные кадры. Красивые просторные северные избы, пережившие войны, распад и нищету, сгорели под тяжестью художественного замысла художника. Потому что так было задумано для Берлинской выставки. Потому что так лучше продается образ умирающей России в стерильном пространстве европейской галереи. Реставраторы тогда хватались за голову. Люди, пытавшиеся хоть как-то сохранить исчезающий Русский Север, смотрели на это как на работу пиромана, которого почему-то объявили художником. Русскую деревню жечь не страшно: она безответная, деревянная и далеко. А вот европейская собственность почему-то сразу начинает казаться священной. В Венеции Ткаченко не пришло в голову поджечь особняк Михельсона. Не хватило художественной смелости. В Европе вообще внезапно заканчивается радикализм. Максимум, на что их хватает, - аккуратно вырезать на животе слово ART и сделать трагическое лицо для фотографа. Честно, до всех этих событий я не знал такого художника. И уж точно бы не стал заострять на нем внимания, если бы не слова Гельмана, что подписать письмо против Сокурова его попросил именно Ткаченко. Это письмо - не вопрос этики. Это вопрос борьбы за рынок.