Kirill Semenov

🇸🇩 Собственно весьма показательна ситуация в Судане, о которой пишет Игорь Димитриев, с приложением страшных кадров расправ, где т.н. Силы оперативной поддержки во главе с Хемедти устроили масштабную резню своих противников «под камеры» в Дарфуре, к слову, тоже мусульман-суннитов. При этом Силы оперативной поддержки многие поспешили назвать «исламистами» и «джихадистами», мол, а кто еще на такое способен? – хотя здесь все скорее наоборот. Показательно что именно Силы оперативной поддержки (СОП) выступают под знамёнами борьбы с «исламистами и джихадистами» и построения в Судане светского гражданского государства, что пытаются «продать» и на Запад, чтобы если и не заручиться поддержкой, то хотч бы снизить критику. И именно эту идеологию «контрисламизма» в них поддерживают их покровители из ОАЭ: тоже самое, что Абу Даби продвигали и через Хафтара в Ливии. Силы оперативной поддержки, кстати, как и армию Хафтара также обучал «Вагнер». В них как раз видели инструмент борьбы с исламистами. Хемедти и Силы оперативной поддержки (СОП) обвиняют в исламизме своего противника – генерала Абд эль Фатаха аль-Бурхана, союзниками которого являются «братья -мусульмане» (запрещены в РФ). Это однако не мешает Хемедти и СОП расправляться и со своими давними противниками в Дарфуре, проводя там массовые убийства и этнические чистки. Поэтому важно понимать генезис насилия на Ближнем Востоке, о чем недавно писал для РСМД, но в контексте ситуации в Сирии, однако это же применимо и к Судану: Необходимо избегать упрощенных трактовок, сводящих причины насилия, включая межконфессиональные конфликты, исключительно к «джихадистским» корням тех или иных формирований. Многие интерпретации межобщинного насилия в Сирии возлагают ответственность на идеологию как основной катализатор, персонифицированный в образах «джихадистов» и особенно «иностранных боевиков», присутствующих в командной структуре сирийской армии и МВД. Однако главная причина сохраняющегося насилия — наследие 50-летнего правления семьи Асад. Режим сознательно углублял общинные расколы, манипулируя «коллективными страхами» религиозных меньшинств перед суннитским большинством и заставляя их сплачиваться вокруг правящей династии. Обращение к образам эпохи войны с терроризмом (или к исламофобным клише) не способствует анализу сложившейся ситуации. Для возникновения политического насилия на межобщинной основе не требуется «исключительный» виновник в лице «джихадистов» или «иностранцев». Циклы насилия часто порождаются обыденными причинами, не связанными с идеологией — давними обидами, личными счетами, социальными противоречиями, территориальными конфликтами, которые впоследствии обретают идентитарную окраску. Объяснения расправ над меньшинствами «исламизмом» сирийского руководства и его силовых структур означает воспроизводство нарративов асадовского режима, сводившего многомерный конфликт до примитивной дихотомии «светские защитники против исламистских террористов». Насилие в Сирии питается не экзотической «религиозной ненавистью», но социальной инженерией самой диктатуры, десятилетиями дробившей общество, и обыденной логикой мести: когда государство десятилетиями учило, что «другой» — враг, подлежащий сначала унижению, а затем жестокому уничтожению, поэтому и падение режима Асада неизбежно открыло шлюзы для мести над его сторонниками. Без осознания этой «банальности зла» любая реконструкция сирийской государственности обречена на провал. Тем не менее это не снимает ответственности с нового сирийского режима за действия его силовых структур и заставляет ожидать кровавых последствий для гражданского населения при любом вооруженном столкновении с межобщинной составляющей. При этом очаги потенциальных конфликтов продолжают тлеть.