Оказалось, хорроры показывают не только на «Диких ночах», но и в других программах ММКФ Вот, скажем, «Хрупкость. Выдумщица» — вполне себе фильм ужасов. Только вместо вычурного насилия с литрами крови тут насилие куда более страшное — сексуализированное, психологическое и покрываемое социумом. Своим 2,5-часовым фильмом Ксения Зуева, признаться, поставила меня в откровенный тупик и побудила глубоко задуматься об оправданности того или иного творческого метода. С одной стороны, режиссер совершила подвиг и проявила характер. В дни, когда публичный культурный разговор о домашнем насилии де-факто запрещен (см. ситуацию с «Маленьким ночным секретом»), она в открытую заявляет: проблема есть. И ее масштабы удручающие. И совсем другой вопрос — то, как диалог со зрителем ведется. Зуева — далеко не дебютант — берет скорее измором и к третьему полному метру подходит с радикализмом, который свойственен, как правило, мастерам арт-кинематографа в стадии угасания. «Хрупкость» делится на главы, не стесняется длиннот, метафорики (не самой замысловатой) цвета, гнетущих струнных, откровенно лишних кадров и странноватых, сбивающих автоматизм восприятия, склеек. Наглядный пример режиссерской бескомпромиссности — сцены с терапевтом, разворачивающиеся почти в реальном времени. Надо ли говорить, что спустя 15-20 минут проговаривания одних и тех же реплик — вдвойне назойливого от специфического прононса экранного психолога — в зале осталась от силы половина журналистов. К концу их, пожалуй, было еще меньше, но это ладно: пресса — публика деловая и, хочется верить, осознающая недопустимость насилия. А вот досидит ли до конца самый простой зритель, для которого Зуева приготовила ужасающую статистику тяжких преступлений? Так бы и ходил я погруженный в эти мысли, да только случились чудеса фестивального программирования, и спустя полчаса ковырять социально-психологические раны принялась уже Валерия Гайя Германика. Ее «Машенька» — док о том, как продюсер во время съемок фильма влюбилась в бездомного, который после полутора лет на Донбассе так и не нашел себе места хоть где-то, кроме подъездов панелек, удобоваримо выглядящих только сквозь стеклотару от спиртного. Собственно, эмоциональные качели, на которые Маша добровольно запрыгивает, прихватив сына Ваню, — главный движок этого болезненного фильма, в равной степени завораживающего и невыносимого. Как и в случае с выпущенным на днях «Емельяненко» Германика нахально обнажает прием и, никак не взывая к морали, достигает эффекта нежелательного присутствия. И нежелательных ассоциаций. Если предыдущие попытки коллег увидеть в частном общее меня несколько смущали, то сегодня сомнений почти не осталось: Валерия — может, и ненамеренно, но зато мастерски — демонстрирует стокгольмский синдром, который отнюдь на ограничен порогом машиной двушки. Цитируя умных людей: Мы все Ваня.