Вглядываясь сегодня в позднесоветское кино, нетрудно заметить, как трансформируется сама логика давления. Если в 1930-е годы власть действовала через прямое идеологическое насилие, то к началу 1980-х контроль всё чаще осуществлялся посредством «разрешённой сложности» — избыточной формы, нейтрального языка, кажущейся автономии высказывания. Именно в этом поле и возникает фигура Владимира Кобрина. Владимир Кобрин — один из ключевых авторов неигрового и экспериментального кино позднего СССР. Его «образовательные» фильмы рождались по заказу студий, телевидения, научных институций, оставаясь при этом принципиально не совпадающими с их утилитарными задачами. <...> В перестройку для Владимира Кобрина по сути ничего не переменилось — разве только отброшен был "научно-популярный" камуфляж. Сжатая пружина — выстрелила. — Олег Ковалов В отличие от классического документального кино, фильмы Кобрина не стремились к свидетельству или разоблачению. Они устроены как исследования власти образа как такового, показывая или, скорее, декламируя, как идеология растворяется в интонации диктора, изображение в ритме повтора, в «нейтральности» и «запутанности» кадра. Позднесоветская реальность у него раскрывается не как драма или конфликт, как система символов, утомлённых собственным воспроизводством. <...> Ритмичность и повторяемость придают фильмам внешнее сходство со стихом. И я бы, конечно, определил фильмы Кобрина как своего рода кинематографическую поэзию. — Михаил Ямпольский Недавно мы открыли на «Чапаеве» отдельную страницу, посвящённую Кобрину: https://chapaev.media/faces/vladimir-kobrin