Scriptorium

Поздний СССР. Социальное конструирование стабильности через СМИ. Витрина медийного спокойствия. В двух частях. Советские СМИ системно работали на стабилизацию общественных настроений, по принципу: у нас все хорошо, конечно, есть проблемы (после 1985 г. про проблемы стали говорить чаще), а у них (на Западе) все плохо и вообще загнивает. Ироничные и думающие люди добавляли: «но как пахнет!» (в смысле приятно). С 1 января 1968 г. выпускалась программа «Время», которая быстро стала главным медийным ритуалом всей страны. Порядок сюжетов был неизменным: Политбюро и протокольные встречи, затем народное хозяйство, письма трудящихся, заграница, спорт, погода. Сама последовательность говорила больше слов: у нас порядок и созидание, у них забастовки, безработица и полицейские дубинки. Деталь, которую все помнят, но мало кто осмысляет: самый любимый блок, прогноз погоды, шёл под французскую эстрадную мелодию «Манчестер и Ливерпуль» в оркестровке Франка Пурселя. Главным цензором эпохи был председатель Гостелерадио Сергей Лапин (1970–1985), личность, требующая отдельного анализа. При нём действовал жёсткий визуальный код: никаких бород и вызывающей одежды в кадре, ведущие выглядели как служащие государства, эстрада проходила фильтр «песни года». Картинка должна была изображать не жизнь, а норму: какой страна должна быть. Дикторы — Кириллов, Шатилова, Леонтьева — читали только утверждённые тексты, а их интонация стала голосом государства. Её узнавали так же безошибочно, как гимн. Внутренняя повестка шла по сельскохозяйственному и производственному циклу. Весной посевная, летом и осенью «битва за урожай» — военная метафора, превращавшая уборку в фронт, хотя мобилизационный пыл давно уже к 1980-м г. растворился. Комбайны клином, механизаторы на фоне хлебов, сводки по областям, студенты и научные сотрудники «на картошке», поданные как шефская помощь. За кадром оставался главный парадокс: к началу 1980-х СССР стал крупнейшим импортёром зерна в мире, а покупки в Канаде и США измерялись десятками миллионов тонн. Когда урожай 1981 г. (год моего рождения) провалился, официальные данные о сборе зерна просто перестали публиковать. Если реальность не укладывалась в сюжет, исчезала статистика, а не сюжет. Между полевыми кампаниями шли ударные стройки: БАМ, КамАЗ, Атоммаш, Уренгой – Помары - Ужгород. Сюжеты не информировали, а задавали ритм настроений. Высшая точка медийного ритуала — съезды КПСС: многочасовые трансляции отчётного доклада, вставание зала, приветствия делегаций. Мало кто что понимал (это было практически невозможно, только намеками и въедливый анализ повестки помогал что-то понять), но создавалась картинка. Умные и чрезвычайно порядочные люди, в костюмах и галстуках, днями и ночами думают о стране. В стенограммах реакция зала имела строгую иерархию: «аплодисменты», «продолжительные аплодисменты», «бурные продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию. Все встают». Это была шкала политического веса, понятная посвящённым. Катастрофы: исчезновение и подмена. Негласное правило — свои беды молчат, чужие говорят. Про Чернобыль, итак, известно, не буду распинаться. В 1983 г. после уничтожения южнокорейского «Боинга» советская система впервые пошла на что-то похожее на кризисную коммуникацию: начальник Генштаба маршал Огарков с указкой у карты проводил пресс-конференцию для иностранной прессы. Это было вынужденное признание: молчание больше не работает, когда мир уже знает. Почти десять лет медиа показывали «ограниченный контингент» в Афганистане, выполняющий интернациональный долг: солдаты сажают деревья, строят школы, раздают муку, душманы появляются как абстрактные бандиты. Молчание породило параллельную культуру афганцев и, позднее их криминализацию. Самыми популярными передачами были «Международная панорама» и «Сегодня в мире». Там показывали реальные картинки жизни западного мира.