Scriptorium

Историософия. Почему термин «историческая колея» устарел и не позволяет обьяснять многие процессы. Изначально сам термин «колея» научный, но его ходовое использование часто ненаучно и, что более важно непродуктивно для познания. У этого понятия строгое значение в экономике, политологии и исторической социологии. В публичном русском дискурсе оно же нередко превращается в фаталистическую метафору: «Россия обречена ходить по кругу». Обратите внимание, использующие это понятие фаталисты, они говорят, что страна на что-то обречена. А это значит, что в будущем кардинально ничего не поменяется. Напомню, от фатализма один шаг до квиетизма. Раз везде судьба, все предначертано, то ничего и делать не нужно, и изучать историю и думать о будущем тоже. Концепция «колеи» возникла в экономике. Пол Дэвид (1985 г.) на примере раскладки QWERTY показал, что случайный ранний выбор может закрепиться, даже когда появились лучшие альтернативы. Дуглас Норт (Нобелевская премия 1993 г.) перенёс идею на институты: правила, раз установившись, воспроизводятся, потому что вокруг них складываются интересы, навыки и ожидания. Исторический институционализм добавил понятие «критических развилок» (гораздо более важное понятие) — моментов, когда колея может смениться (Дэвид Кольер и Рут Кольер, Джованни Капоччиа). Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон («Почему одни страны богатые, а другие бедные», Нобелевская премия 2024 г.) построили на этом объяснение устойчивости «экстрактивных» и «инклюзивных» институтов. В строгом смысле у path dependence (колеи) три признака: 1.Контингентность начала: исходный выбор во многом случаен. 2.Самоподдерживающиеся механизмы: сетевые эффекты, невозвратные издержки, интересы элит, привычки, ожидания. 3.Блокировка (lock-in): выход из колеи дорог, но возможен в критические моменты. То есть это теория инерции институтов, а не теория судьбы, но часто ее интерпретируют прямолинейно, как раньше говорили в историографии, вульгарно, как путь, из которого выбраться очень сложно или даже нельзя. Любые размышления о колеи России предполагают эссенциализм, то есть возможность исходить из России как единой сущности, а, например, концепция уровней социальности (Натальи Зубаревич и ее эпигоны, в том числе и мои размышления про уровне социальности – Д.М.) предполагает иное измерение, многоуровневое. Современная академическая историография относится к «колеям» и «колейности» скептически, а иногда и жёстко. Дмитрий Травин в серии книг о модернизации критикует культурный детерминизм и показывает, что «отставание» объясняется конкретными обстоятельствами и решениями, а не вечной колеёй. Общий настрой профессионального сообщества: «зависимость от пути» — рабочий инструмент, если показан механизм; «колея» как судьба — историософия, не наука. Метафора «колеи» объясняет, почему реформы часто воспроизводят старые практики: новые формальные правила накладываются на старые неформальные. Она же объясняет живучесть некоторых моделей после радикальных разрывов (в Отечественной истории 1917 г., 1991 г.). Однако колея превращается в «так было и будет всегда», что снимает ответственность с конкретных акторов и решений и утрачивает интерес к историческому познанию. Термин уместен, если выполнены несколько условий: назван конкретный механизм воспроизводства (интересы, институты, практики); указан период и предмет, например колея в отношениях собственности и власти, а не «колея России вообще». «Колея» – это оптика 1980-х и 1990-х гг. Мало кому, наверное, хочется пользоваться компьютерами той эпохи, они устарели. Понятия и категории тоже устаревают, хотя и медленнее. Сейчас ученые больше используют понятия критические развилки, постепенные изменения. Не колея держит Россию, а равновесие интересов, и колея — лишь то, как это равновесие (условный баланс сил) выглядит со стороны. Только сам этот баланс гораздо сложнее, и он не сводится к метафоре колеи.