Scriptorium

Анализируя советскую социальность. Идентификация через ограничения и запреты в позднесоветский период. Социолог Юрий Левада (1930-2006 гг.) полагал: советский человек – не тот, кто выбрал советские ценности («традиционно» марксистские ли, канонически ленинские ли, или позднесоветско-застойные). Реальную идентичность советский человек строил не на основе лозунгов и целей (реализация которых была невозможна и это понимали к 1980-х гг. почти все), а на основе запретов и ограничений. Дефицит, невыездной статус, цензура, партийный контроль над карьерой, жилищная привязка (прописка и очереди за квартирами на годы), идеологический язык и границы допустимого в высказываниях. Все это и была система запретов, которые формировали реальную идентичность советских людей в эпоху застоя и Перестройки. Социологически и антропологически: это не подавление, а интернализация границ. Идентичность выстраивается не через что делает человек («я – строитель», «я водитель автобуса», а я «строитель коммунизма»). Идентичность выстраивается через способности обходить границы («я смогу достать дефицит», «я смотрю голливудовские боевики на видеомагнитофоне у брата», «а я смог съездить с делегацией в Японию или Париж», это вообще бинго). Ситуация перманентных ограничений формировала запрос на скиллы, позволяющие их обходить. На предприятиях эффективные снабженцы назывались «толкачи». Дефицит был ведь не только потребительский, но и на уровне промышленных предприятий, что требовало неформальных навыков, гибкости и умения доставать ресурсы для производства. Умение договариваться и строить сети связей очень ценилось, но осуждалось официально в СМИ и с партийных трибун. В 1984 г. вышел х/ф «Прохиндиада, или Бег на месте». В нем изображен типичный советский решала, умеющий дружить. Герой Александра Калягина имеет все признаки успешного человека, но в фильме искусственно показан его страх и даже падение. Фильм осуждал теневые механизмы советского общества эпохи застоя, «блат», потребительство и приспособленчество, которые как бы разъедали моральные устои людей. В реальности же, тогда закладывались основы постсоветского более свободного общества с рыночными механизмами. И идеологическими клише, выраженным даже через неплохие фильмы, верили все меньше, по инерции. Левада показал, что даже после снятия ограничений (исследвоания1998-2003 гг.) инерция запретительной идентификации сохранялась и воспроизводилась в постсоветский период. Тут даже можно говорить не об инерции, а о колее и сформированных чертах характера и социального поведения, которые воспроизводятся и дальше (при сопутствующих условиях). Перманентный дефицит в советском обществе формировал смешанные стратегии: с одной стороны, выживальщики, готовые остро конкурировать (слово не совсем подходящее) за дефицит. Толкаться локтями, «перегрызать глотку» (расхожее выражение тех лет, не стоит принимать буквально) в очередях за краковской колбасой или румынскими сапогами. С другой, это же формировало чувство низовой солидарности. Люди старались наладить взаимовыгодный обмен, завести нужные знакомства и расширить зону нормальности, в которой никто не обманывал никого и развивалась взаимопомощь и хорошие отношения. Речь не только про дефицитные товары, но и про взаимопомощь и умение жить нормальной жизнью. Клише про атомизацию здесь работают слишком односторонне, не стоит увлекаться такими линейными оценками при оценке позднесоветской социальности. Однозначность в том, что такая низовая солидарность была деполитизирующей, но на волне раскрученных (чуть) гаек в эпоху Перестройки она быстро стала политизированной и сформировала демократическую волну.