Очень люблю книги с автографами. Как-то уже писал, что однажды каким-то чудом мне в руки попала книга Макса Гёльца с его собственноручной дарственной подписью советскому наркому просвещения Луначарскому. А на прошлой неделе внучка немецкого коммуниста Самуила Глезеля (он был редактором ленинградской Rote Zeitung) Катрин Глезель передала мне автобиографию Люси Зулинг с ее автографом на титуле (огромное спасибо, Катрин!). Обычно страсть к подобного рода вещам просыпается в переломные моменты жизни. К примеру, у писателя-релоканта (а позднее возвращенца) Льва Любимова это произошло осенью 1917 года, когда он был гимназистом. Новая власть вызывает во мне странное, смешанное чувство, состоящее из отталкивания, подсознательного почтения и любопытства. Каждый день слышу вокруг себя, что большевики скоро, скоро падут. «Пока, не поздно» решаю собрать побольше автографов советских руководителей. Накупаю открыток с портретами наркомов и отправляюсь в Смольный. Вместе с лицейским товарищем Лорис-Меликовым Любимов отправляется в штаб большевиков, и их даже пропускает охрана. Всюду толпа: ходоки, военные, всякого рода люди, пришедшие сюда по всяким делам. Над дверями прежние надписи и новые, например: комната классной дамы, а рядом — кабинет такого-то наркома или — такой-то партийный секретариат. Но первая же встретившаяся большевистская знаменитость, нарком печати, пропаганды и агитации Володарский, мягко отказывает буржуйчикам: Володарский отвечает, что он может дать свою подпись лишь с согласия всех прочих членов Президиума ВЦИК, — пишет Любимов. — Это отказ — мягкий по форме, но категорический по существу. От управляющего делами Совнаркома, Бонч-Бруевича, также добиться подписи не удалось, зато за пределами Смольного процесс пошел быстрее. Автограф Коллонтай гимназисты получили у нее на квартире, а подпись Луначарского — через знакомую судомойку. А. В. Луначарский с кем-то совещался. Он мельком взглянул на меня, чуть улыбнулся и подписался на обеих открытках. Так и вижу сейчас его смеющиеся глаза и лицо с острой бородкой, когда он протягивал мне руку на прощание. Не самое банальное впечатление от революции.