Александр Сайгин

"Эффект бумеранга" Иногда насилие – масштаб, размах, формы – непонятно без предыстории. Среди множества способов эту предысторию выявить "эффект бумеранга" – его же чаще называют просто "колониальным бумерангом" – одна из самых любопытных концепций. Тезис восходит к Ханне Арендт и ее "Истокам тоталитаризма". Империализм и колониальные завоевания европейских держав стали "подготовительной стадией грядущих катастроф" [имеются в виду мировые войны + тоталитарные режимы первой половины ХХ в.] Идеи и практики, опробованные в колониях – в завоеваниях, "пацификациях", массовых убийствах – дальше бумерангом вернулись в Европу. Яркий пример такого подхода: немецкий историк Юрген Циммерер, который считает, что геноцид гереро и нама в германской Юго-Западной Африке стал своебразным предтечей Холокоста. Европейские конфликты конца XIX в. были локальными и ограниченными; в ту эпоху активно развивалось и кодифицировалось международное право. Современникам казалось, что войны становятся короче, гуманнее, и даже если от них нельзя будет избавиться вообще, их получится превратить в эдакие дуэли – никакой ненависти, минимум разрушений. Победа в поединке армий определит и исход конфликта. То ли дело колонии. Никакие конвенции, никакие "законы и обычаи войны" к ним не применялись. (Ладно, по большей части не применялись – бывали свои "красные линии", но об этом в другой раз.) Даже Фёдор Мартенс, уроженец Российской империи, знаменитый юрист и один из авторов Гаагских конвенций — а также автор знаменитой "оговорки Мартенса" – хоть и критически относился к колониализму, но не спешил распространить на колонии нормы гуманитарного права. Войны в колониях были жестоки, кровавы, не различали комбатантов и не-комбатантов, и подпитывались разными интересными идеологическими концепциями от расового превоходства до "mission civilisatrice". Ну и, между нами говоря, "Whatever happens, we have got / The Maxim gun, and they have not": технические новшества, от пулемета до авиации, тоже обкатывались сперва в основном в колониях. Дальше начинаются возражения. Некоторым историкам не нравится, что в таком виде тезис о бумеранге предполагает предопределенность, безальтернативную колею (ох Циммерер натерпелся в свое время). Другим не нравится, что так все объяснения сводятся к одному колониализму, а другие факторы, может быть даже более важные, отваливаются. Третьи вспоминают, что сама Арендт-то фокусировалась именно на тоталитаризме, и писала о разных элемениах, его породивших (поэтому "origins of"). Все эти совершенно оправданные возражения можно смягчить, если смотреть на вещи несколько уже. Не на тоталитаризм, а именно на насилие как феномен; не на идеи в целом, а на конкретных носителей опредленного опыта; не на практики вообще, а на то, как люди, научившись полезным вещам в Африке, потом вдруг находили применение этим же полезным вещам где-нибудь в Европе. В любом случае где-то здесь звучит важная и ценная (и для историка тоже) мысль, что любое организованное и массовое насилие, учиненное в ДРУГОМ месте, имеет свойство возвращаться. Хоть и направление, и вид, и момент, когда оно вернется, могут оказаться довольно неожиданными – как у настоящего бумеранга.