Я помню

Artjom Drabkin: Меня тревожит медленная, но постепенная ползучая реабилитация отдельных элементов германского милитаризма — будь то романтизация прусских традиций или попытки вычленить „положительные государственные достижения“ эпохи НСДАП. Я был в Германии полгода назад. На бытовом, человеческом уровне никаких проблем нет: мы с женой везде спокойно говорили по-русски, встречая только уважение и доброжелательность. Проблема существует исключительно на уровне внешней политики и символов. И ключевым фактором в будущем станет то, чем закончится нынешний конфликт: с победителем всегда разговаривают совершенно иначе, чем с проигравшим. Éva Péli: Объявлено о закрытии Русского дома в Берлине и генконсульства в Бонне, Россия ответила зеркально. Как вы воспринимаете этот дипломатический разрыв? Artjom Drabkin: Иногда нужно жестко разойтись, чтобы потом сойтись на принципиально новой основе. Отношения, выстроенные после распада СССР, были нездоровыми и невыгодными для России. Сейчас происходит естественное размежевание. На каких принципах мы сойдёмся снова — зависит от итогов конфликта. Если мы победим — это будет одна база; если проиграем — совершенно другая. Но то, что мы рано или поздно вернемся к диалогу, столь же неизбежно, как и нынешний разрыв. Это железная цикличность истории. Главное — не допустить ядерного самоуничтожения. Хотя мир явно движется к масштабной эскалации. Все крупные игроки открыто рассматривают 2030 год как возможный рубеж столкновения. Вряд ли это будет тотальный ядерный конфликт, но мы безусловно идем к масштабному переформатированию мира. Нынешние дипломатические разрывы — лишь неизбежные шаги на этом пути. Éva Péli: Где сегодня возможна основа для восстанавливающего диалога — особенно среди молодого поколения? Artjom Drabkin: Что касается молодежи, то ей стоит заниматься своими непосредственными делами — культурой, наукой, творчеством, а не политизированной историей. Глубокое историческое осознание приходит позже — после 40–50 лет, когда человек начинает понимать сложность мира и осознавать, что он вписан в большой контекст. Я сам прошёл этот путь: сначала был биологом, защитил кандидатскую диссертацию по биологическим наукам, и лишь затем пришёл к профессиональной истории. Это очень верный путь. Серьёзный разговор об истории должен происходить между людьми, принимающими решения. Но подготавливать его обязаны историки. Задача научного сообщества — давать политикам не поводы для розни, а исторические опоры для прагматичного сотрудничества. Внизу, на человеческом уровне, разрыва нет: у обычных людей одинаковые базовые ценности — мир, благополучие, воспитание детей. Разрыв создается наверху. И задача историков — закладывать в сознание элит фундаментальную опору для будущего взаимодействия. Éva Péli: Вы упомянули трилогию Константина Симонова «Живые и мёртвые». Как вы считаете, описанное там формирует нашу сегодняшнюю реальность? Artjom Drabkin: Абсолютно! Симонов — один из лучших, однозначно. Он сам прошёл войну как фронтовой корреспондент, общался с огромным количеством военных и обладал выдающимся литературным талантом. То, что он описывает — не лакированная правда, а суровая реальность того времени. Разумеется, он работал в рамках советского контекста — антисоветских характеров у него нет, — но люди, двигавшие страну к Победе, показаны у него абсолютно живыми. И ветераны, с которыми я работал, были ровно такими же. Éva Péli: Что вы думаете о сегодняшнем состоянии Германии? Artjom Drabkin: Я считаю, что страна сталкивается с глубочайшим, многомерным кризисом. На мой взгляд, можно выделить три ключевых измерения этого кризиса: Кризис идентичности: усугублённый неконтролируемой миграцией, он ставит перед обществом фундаментальный вопрос о месте и идентичности самого немецкого народа в собственной стране. Экономический кризис: вызванный добровольным отказом от дешевых, доступных и жизненно необходимых ресурсов. Политический кризис конструкции Евросоюза: на мой взгляд, ЕС в его нынешнем виде нежизнеспособен. Главное же — исторически сложилось так, что любое сверхагрессивное объединение в Европе неизбежно формирует вектор „Дранг нах Остен“. Для России эта структура представляет прямую угрозу, а для самих немцев она губительна с точки зрения сохранения собственной суверенности. При этом разрыв между нами — огромная историческая ошибка. В эпоху, когда человечество сталкивается с глобальными рисками — ИИ, ядерным оружием, вирусологическими угрозами, — мы должны были бы выступать единым фронтом. Ментально и культурно Россия и европейские народы несравнимо ближе друг к другу, чем Россия и Китай. Что объективно связывает нас с Китаем? Или что связывает нас с Великобританией? У России и Европы — общая культурная ДНК. Кстати, США культурно тоже достаточно близки к России. Но они оказались под влиянием старой британской геополитической школы. Когда в 1945 году Рузвельт ушёл из жизни, Черчилль подмял под себя антикоммуниста Трумэна, и США фактически переняли британскую концепцию — не допускать сближения Германии и России. При этом история показывает, как быстро улетучиваются Feindbilder, если их не подогревать сверху. Один заслуженный ветеран как-то сказал мне: «Если бы я в 1945 году сказал кому-то, что буду ездить на немецкую машине, свои же пристрелили бы на месте!» Он ездил на «Фольксвагене» и с улыбкой добавлял: «Но машина-то отличная!» Это наглядно иллюстрирует: на человеческом уровне от былой вражды не осталось и следа. Негативные эмоции ушли в прошлое. Никакого глубинного противостояния между народами России и Германии нет. Конфликт рукотворно создаётся на уровне политических элит. И здесь ключевым становится вопрос ответственности политиков за будущее нашего континента.