Рябчики въ сметанѣ

То была лишь одна пластинка. Полностью мозаика обѣда на мельницѣ выглядѣла такъ: «Уже не помню, съ какого блюда начался этотъ обѣдъ. Не могу сказать съ точностью и о томъ порядкѣ, въ которомъ появлялись блюда послѣдующія, имъ же не было числа. Помню одно, что все подаваемое было чрезвычайно вкусно, хотя и чрезвычайно же обременяло желудокъ. Но аппетитъ нашъ, поощряемый радушіемъ хозяйки, не унывалъ. Теперь припоминая разнообразнѣйшія блюда, имѣвшія мѣсто въ обѣдѣ нашемъ, я только одному удивляюсь, ужели всѣмъ блюдамъ этимъ дѣлали мы честь? А это было такъ. За курятиной холодной слѣдовали гусиные полотки, за ними горячая буженина, потомъ поросенокъ подъ сметаной, — и все побывало въ желудкахъ нашихъ. Не унывали мы и передъ лапшей изъ курицы, и передъ лапшей молочной, и передъ супомъ изъ потроховъ, и передъ щами изъ свѣжины. Жареный гусь, жареный поросенокъ, жареная индѣйка, не имѣли претензій обижаться на насъ. Была честь и блинцамъ, жирнымъ, горячимъ блинцамъ съ холодною сметаною. Ѣли и круглый пирогъ съ земляничнымъ вареньемъ. Кушали и нѣжные розанки. Изо всей этой массы съѣдобнаго, какъ сейчасъ помню жаренаго поросенка. Это было какое-то чудо кулинарнаго искусства. Жирное и бѣлое какъ кипѣнь, мясо этого чуда имѣло какое-то подобіе сливокъ. Дивно-зарумяненная корочка такъ искусно была зажарена, что хрустѣла на зубахъ на подобіе бисквита. Нѣжность и сочность, хрупкость, соединенная съ мягкостью, и красота какъ бы наливныхъ и слегка подрумяненныхъ боковъ — все очаровывало въ поросенкѣ. Но этимъ еще не кончалось. Въ жирномъ и горячемъ нутрѣ его хранилась каша, и что это была за каша! Предварительно поджаренная на сковородѣ и смѣшанная съ мелко-изрубленной гусиной печенкой, она вся насквозь была проникнута вкуснѣйшей и ароматнѣйшей влагою. Во рту она таяла... Буженина тоже отличалась невѣроятными свойствами. Когда открыли то подобіе кастрюли, въ которомъ покоилась буженина эта, то изъ нея хлынуло нѣчто до того подмывающе­аппетитное, что вожделѣнія желудковъ нашихъ напряглись до послѣдней степени. [...] Послѣ жаркого, дѣла были въ такомъ положеніи: дыханіе спиралось; въ желудкѣ чувствовалась невѣроятная тяжесть; взглядъ становился неподвижнымъ и разсѣяннымъ, въ головѣ воцарялся туманъ. Но впереди предстояло еще испытаніе. Передъ нами появились кипы тонкихъ ноздреватыхъ блинцовъ. При видѣ этихъ кипъ у меня сначала настойчиво поднялось­-было негодованіе. Но убѣжденный хозяйкой, посмаковалъ я одинъ блинъ и... оказались не блинцы, а блаженство. Представьте себѣ тончайшее кружево изъ нѣжнаго подрумяненнаго тѣста, насквозь пропитанное душистымъ, сливочнымъ масломъ... И вотъ это­то жирное, жгучее кружево опускалось въ холодную, какъ ледъ, и густую, какъ варенецъ, сметану. Впечатлѣніе получалось поразительное. Кипа такихъ кружевъ, добравшись до рта и передавъ подлежащимъ нервамъ невѣроятную смачность свою, казалось, сама собою лѣзла дальше; а въ это время рука, какъ­-бы повинуясь инстинктамъ прожорливаго желудка, тянулась за новой кипой. [...] Послѣ каждой перемѣны рюмки наши аккуратно наполнялись, и въ нихъ то рубиномъ сверкала вишневка, то желтѣла янтарная рябиновка. Наливка, какъ и все, была превосходна. По густотѣ она походила на ликеръ, но безъ приторной сладости послѣдняго. Прозрачна была какъ слеза и крѣпостью уподоблялась хорошему токайскому». (Эртель А. И. Разсказъ «Криворожье» изъ цикла «Записки степняка». 1881).