Русь Триединая

Но он и раненый продолжает бороться. Шестая пуля вошла в голову и вышла из подбородка, - насмерть. Его сбрасывают по винтовой лестнице в подвал. В первый день. Потом было еще три дня. На четвертый штурм был. Его нашли на пятые сутки. Всех уже вытащили. Уже шла уборка разбитых стекол, проемов, - того, что осталось. Рабочие и уборщики в подвал случайно спустились и видят – офицер в крови лежит, разодрано все у него, и рядом кишат крысы. И ни одна крыса к нему не притронулась. А ведь он пять суток пролежал в подвале. Крысы обычно обгладывают трупы. В Грозном, когда мы его брали, в некоторых районах мирные жители убитые лежали, и крысы городские, - они чуть ли не табунами ходили, мы их отстреливали. А тут они кишат вокруг этого новомученика (иначе его назвать невозможно - святость налицо, и ни одна не притронулась). У него правая рука была сжата в перстях, а левая в кулак. И улыбался. Тело все разодрано, видимо, борьба шла. Потом мы поехали Костю хоронить. И когда отпевали, только не на третьи, а на девятые сутки (пока в морге, пока автобус…) в Сарове, месте подвигов преподобного Серафима Саровского, смотрю – у него из глаз текут слезы. Прямо в гробу. Я не выдержал, поцеловал покойного в лоб, в венчик, и мне в нос ударил запах свежих яблок. Отпевал его отец Владимир, его друг и одноклассник, который Костю очень любил. Я подошел к отцу Владимиру и говорю: «Батюшка, Костя плачет». Он приложился к венчику и минут пять не мог отнять губы ото лба. Потом выпрямился. Смотрю - плачет и говорит: «Святой будет, святая смерть». Костю хоронил весь Саров. Я был ошеломлен, сколько людей его знали. Он там родился. А батюшку Серафима преподобного просто обожал. На кладбище не то, что яблоку негде было упасть, там плюнуть негде было. Забито все кладбище. Как они узнали, непонятно? Там батюшки все были. После возвращения в Москву мы зашли в комнату, где он жил. Подполковник департамента юстиции жил в комнате, которая раза в три меньше чем… келейка. Все иконами завешено, лампадами. И огромный лик батюшки Серафима Саровского. Маленькая комнатка общежития бронетанковых войск. В Лефортово. Там же я жил, только этажом выше. По традиции, так принято, если в доме есть святыни, то их раздают друзьям. Мне, грешному, достался образ Серафима Саровского. Мы готовили представление к награде Кости. Как мне известно, «Орден мужества». За такой поступок, это конечно, капля в море. Представление готовил его друг, и мой тоже, Сережа Задорожный. Приносит представление начальнику Департамента управления военных судов, генерал-полковнику на подпись. Тот телефон берет, звонит куда-то. «Чего-то, - говорит, - великовато. Давайте медаль «За отвагу». Переделывайте представление». Конечно, смутился Серега, мне позвонил, я был в ужасе. Переделали представление на медаль «За отвагу». А этот начальник говорит: «Ты знаешь, там посовещались и решили, что если мы его туда не посылали, а он сам пошел, то как мы его можем награждать?». И ничего не дали. Я приезжаю на 40 дней в Саров. Мама его рыдает. Обнимает меня и говорит: «Слушай, Антош, моего сыночка чем-нибудь наградят? Ведь он за людей пошел все-таки?». Может быть, и не надо об этом говорить. На ваш суд… Так получилась, что я после этого выехал в третью командировку свою. Под Лероем, населенным пунктом недалеко от Гудермесского района, зацепило меня капитально. В засаду попал и был тяжело ранен в глаза. Дали мне второй орден «Мужества». Я его отвез Косте. Я не могу вам не рассказать о том, что было с мамой. Она когда увидела этот крест, засияла так, ревела, как какой-то ребенок при виде игрушки. Потом говорит: «Костя мой, все-таки государство его наградило». Я ничего не сказал, просто отдал. А через месяц одна женщина звонит мне. Прочитала где-то. Спрашивает: «Антон, как же ты свою награду отдал?». Я отвечаю: «Да это ошибочно написали». Мама, бедная до сих пор в искушении. Но я ее, вроде, убедил, что это Косте дали.