«Оставьте нас, пожалуйста, в покое» — так Дмитрий Стратиевский описывает главный лейтмотив немецкой политики в отношении России. Менять там режим никто не хочет. Россия стала надоедливой мухой, от которой хочется отмахнуться, а на вопрос, какой Европа хотела бы видеть Россию после войны, ответа у неё попросту нет. Кирилл Рогов приводит в пример недавнюю колонку Мельниченко. Такой человек, по мысли Рогова, мог бы стать отдельным каналом связи между российской элитой и Западом. Но из колонки видно, что собственной позиции у него нет: он постоянно сверяется с Кремлём и больше всего беспокоится, чтобы его взгляд на войну не слишком разошёлся с путинским. А значит, переговорного окна, кроме самого Путина, нет ни для кого. Марат Гельман переводит это на язык практики. Не знают, о чём говорить с Россией, — на самом деле не знают, о чём говорить с Путиным. Пока он у власти, смысл есть в одном: добиваться, чтобы жертв было как можно меньше, и по возможности ускорять его уход. Александр Морозов смотрит шире: эта война ставит точку во всём постсоветском транзите. Эпоха, начавшаяся в конце восьмидесятых, заканчивается на трёх вещах, которые пока выглядят непреодолимыми, — конфликт с Западом, идея российского величия и централизм власти. Морального осуждения тут мало, нужны институции, способные это убрать. А в Беларуси советский проект и не заканчивался. С 1994 года он обрастает новыми декорациями, говорит Александр Филипенко: на паспортах советский герб, министры выходят на парады в форме НКВД. «Лукашенко выполняет функции империи лучше, чем сама империя» — он сам уничтожает белорусскую культуру и язык, и это, возможно, единственная страна в мире, где могут посадить за разговор на родном языке. Закрыл панель Эмануэлис Зингерис, который 37 лет назад печатал в Вильнюсе газеты на русском, украинском, грузинском и других языках. Память о собственной независимости, сказал он, помогла литовцам не стать советскими людьми. «Я надеюсь, что вы тоже не станете». #конференция #брюссель Фото: Руслан Терехов