«Теперь здесь всё на русский лад». Так в 1924 году французский журналист Мишель Эрбер комментировал изменения в его квартале (вокруг улицы Пигаль) с прибытием русских мигрантов. Именно там открылся «Кавказский погребок», а через 5-6 лет белоэмигрантских кабаре в Париже перевалило за сотню. «Кавказский погребок» сделали специально для вкусов парижской публики, которая увлеклась «восточной экзотикой». Художники-белоэмигранты украсили стены огромными панно с русскими фольклорными мотивами. В кабаре играл джаз-банд, пели русские народные песни и цыганские романсы, а в конце была лезгинка, которую парижане видели впервые. Елена Менегальдо тогда писала: «"Кавказский погребок" в первую очередь посещали русские, без сожаления проматывавшие здесь остатки своих состояний. Остальной публике, французам и американцам, помимо всего прочего, чрезвычайно льстило, что их обслуживают "бывшие" русские аристократы: швейцар здесь мог оказаться русским адмиралом, а на скрипке играл великий князь». Менегальдо также описала оборотную сторону популярности: «Всевластие русской моды – что, казалось бы, может быть лучше для русских, живущих во Франции? Однако оно имеет не только положительные стороны: именно благодаря этой моде возникли клише: "нищие белогвардейцы" и "непредсказуемая" или "загадочная русская душа", которые пришлись всем по вкусу и прочно вжились в сознание французов, но реальная жизнь настоящих русских эмигрантов мало кого интересовала. Средоточие под крышей одного "русского кабаре" и кавказцев, и цыган, и русских порождает в ту пору обобщенный и довольно-таки расплывчатый образ выходца из бывшей Российской империи». А националистическая газета Aux écoutes, например, связывала организованную преступность с русской ночной жизнью: «Горстка торговцев нелегальным товаром обрушилась на Париж. За несколько месяцев русские ночные рестораны появились на каждом углу от Мадлен до площади Пигаль».