Желтая книга

Intifada et Razzia Razzia - от арабского ġāziya, обозначавшего военный набег. Так называют внезапное вторжение на вражескую территорию с целью грабежа, захвата имущества, скота или пленников. Это понятие давно применяется для описания того, что происходит на улицах французских городов по меньшей мере с 2005 года: демонстрации, футбольные матчи, массовые празднества и другие мероприятия регулярно сопровождаются погромами, разграблением магазинов и поджогами. Если Razzia описывает характер самих действий, то понятие интифады позволяет увидеть их возможную политическую подоплёку. Многие выходцы из стран Магриба отождествляют себя с палестинцами, воспринимают Францию как угнетающую колониальную силу, а французскую полицию в своём воображении ставят на место ЦАХАЛа. В таком восприятии уличное насилие приобретает смысл антиколониального восстания, а грабежи и разрушения становятся его спутниками. Подобные действия могут восприниматься участниками как форма постколониальной мести и материального возмещения за колонизацию. В основе такой логики лежит противопоставление "их" и "нас", при котором коллективная ответственность за исторические преступления переносится на всех коренных жителей страны. Социолог Мишель Маффесоли видит в происходящем проявление племенного сознания - групповой идентичности, вытесняющей принадлежность к французской нации. В TikTok участники погромов повторяют: "Франция - страна расистов, мы устроим хаос, всё разнесём, прикончим полицию" и т. п. При этом подавляющее большинство участников набегов и грабежей родились и выросли во Франции, но очеивдно, не чувствуют себя причастными к французской истории, культуре и нации. "То, что мы только что лицезрели, типично для повстанческого движения", - пишет Маффесоли. - В огонь ресентимента умело подливают масла левые силы во главе с Меланшоном. Не случайно митинг был назначен на 17 октября, в годовщину кровавого подавления демонстрации алжирцев в Париже в 1961 году". Меланшон выступает политическим союзником деколониальных движений, которые представляют собой - до поры до времени - его электоральную клиентелу. Другой социолог, Жером Фурке, говорит об укоренившейся за последние десятилетия культуре бунта. Речь идёт о городской герилье, в которой участвуют активисты ультралевых движений и молодежь из пригородов, для которых уличные бои - это отдушина для выброса ярости и прочих негативных импульсов. Но откуда берётся подобное восприятие истории и общества? Помимо последствий бездарной миграционной политики, ведущейся много десятилетий, особую роль сыграло школьное образование. То самое, из-за которого начался весь сыр-бор. Выражение «потерянные территории Республики» возникло в среде школьных учителей, забивших тревогу в начале 2000-х годов. Десять лет назад историк и учитель Микаэль Празан писал: "Когда смотришь учебники истории для старших классов, поражает не только полное пренебрежение хронологией, но и их идеологическая направленность. История и современность представлены с точки зрения неравенства и дискриминации. Учебники превратились в идеологические манифесты, а сама навязываемая ими идеология крайне проблематична. Ученикам постоянно напоминают об их происхождении, цвете кожи, религии - словом, об их отличиях от коренных французов. (...) Этот манихейский подход приводит к тому, что потомки иммигрантов замыкаются в роли „обиженных и оскорблённых“, считают, что не могут и не должны стать полноценными французами, и начинают питать ненависть к Западу и Франции. Все постоянно говорят о том, что школа и образование способны решить наши социальные проблемы, но сегодня школа - не решение проблемы, а одна из её причин, поскольку официальный дискурс системы образования подпитывает представление о Франции как о расистском государстве. Если история преподносится прежде всего как непрерывная борьба угнетателей и угнетенных, а этническое происхождение и религия становятся определяющими признаками личности, это разумеется затрудняет формирование общей гражданской идентичности и усиливает общественный раскол."