Лев Вершинин

"Ты обосрался, Гильгамеш..." К сожалению, в распоряжении ув. Станислава Люлина оказалась только верхняя половина клинописной таблички из руин великого Урука. К счастью, я волею судьбы располагаю второй, нижней половиной, и если приложить ее к верхней, текст станет полным... Эхом прокатилось дерзкое Слово по Тверди, взлетело к Небесам, ударившись, вернулось к истокам, и Гильгамеш, выпрямившись во весь невысокий рост, свысока посмотрел на Энкиду... - Ах друг мой, дикий друг мой... Ты велик ростом и могуч мышцей, но тебе не дано понять замысел Энлиля. Пусть даже мои одежды нечисты, их нетрудно поменять, а тело мое омыть благовонной водой, затем облачив мое величие в новые, а дурной запах унесет свежий ветер из Элама. Это не изменит порядка вещей, порядок же вещей в том, что мои sag-gi едят с руки и потому моя meš, потерявшая лучших aga-us, не обратит копий куда не следует, мои nam-šub ретивы, их кинжалы отточены, их дома дарованы мною, и они послушны, как мулы, мои šidim верны мне, ибо без меня они ничто, мои baru красноречивы, искусны в оглашении воли богов и люди моих земель, хоть и считают себя lu, как прежде, на самом деле давно уже geme, гнев которых не страшен моему сиянию, ибо они не целое, но пылинки на ветрах моей воли. А значит, пусть даже твои слова верны, как свет Нун, и пусть даже я отдам Саргону из Аккада всё, что он пожелает, превратив землю нашу в подножку его восхода и корм для его собак, никто в пределах священного Урука, что бы он ни думал, не посмеет сказать, что я не одержал великую победу, а слухи из городов за межой, где скажут иное, несложно развеять, урезав глупые языки, - и слава моя будет сиять в веках, кои я проживу, ибо так указал Энлиль. Нужно ли мне, ближним моим, жрецам моим и военачальникам, воинам моим, стражникам, глашатаям и писцам что-то большее? Сравни скудным умом, могучий дикарь, свою правду с моей, - и что ты ответишь? На много мгновений замолчал Энкиду, вращая выпуклыми очами, хмурясь, ушами двигая и губами шевеля, втянул ноздрями нежный запах мясной похлебки, исходящей из-за красных стен Гирсу, а затем, глядя на Великого снизу вверх, вымолвил:   - Я обосрался, Гильгамеш...