Православная политика

⬆️ НАЧАЛО ⬆️ БЕСЕДЫ С «АКАДЕМИКОМ» Камера 286. Всё же интересный человек Андрей Григорьевич. Нет, в чём-то совсем неоригинальный. Уже привычное для меня закипание и угрюмое раздражение при любом упоминании России. Очень знакомые, злобные фантазии о причинах украинских бед. Радость по поводу того, что СБУ «правильно зачистила» Церковь. Но при этом, я вижу, с каким жгучим вниманием он слушает мои рассказы о жизни на воле. О святых. О церковных таинствах. Как он вдруг среди разговора озаряется какими-то грандиозными идеями и записывает их в большой блокнот. Думаю, в своей деятельности на свободе он был талантлив. Но, несомненно, авантюрист. Нательного креста Андрей Григорьевич не носит. И весьма резко и насмешливо, как о чём-то давно для себя решённом, говорит о пороках «церковников». Об их показной вере, корыстолюбии. Задаю вопрос: – Андрей Григорьевич, вы что же, всех церковников лично знаете? Отвечает, что не всех. Но с молодых лет знаком и пребывает в приятельских отношениях с одним православным епископом. Тут он называет имя известного в Киеве настоятеля монастыря. Ныне архиепископа. Некогда горячего сторонника Русского мира. А теперь не менее горячего «патриота» и ценителя «мудрого президента Зеленского». Этот премудрый архиепископ в разгар гонений на Церковь собрал своих монахов и стал уговаривать перейти в организацию ПЦУ. Туда, где безопаснее. Туда, где хочет видеть православных христиан украинская власть. А то, что там не встретишь Христа, так это вопрос спорный, богословский. Да и не время сейчас для диспутов. Послушав мои пояснения о вере в рамках азов Православия, Андрей Григорьевич однажды сказал: – То, чему вы учите, для народа полезно. Но почему вы со своей церковью так неэффективно работаете? Почему воспитываете народ с таким низким КПД? И он тут же стал что-то писать и чертить в блокноте, бормоча себе под нос: – В этом деле вам можно помочь. Сколько раз потом, сидя в курительном уголке камеры, я, стараясь не глотать дым крепких сигарет «академика» (тюремное прозвище Андрея Григорьевича) пытался объяснить ему, что земное, тварное отличается от небесного, принадлежащего миру Божественного. Что Бог не материален. Такое он принимал с трудом. Толковал в ответ о каких-то нейронных полях. – А любить эти поля можно? А плакать перед ними можно? А молиться им?! – приглушённо кричал я в нашем углу. Но был случай, когда Андрей Григорьевич меня всё-таки поразил. И при этом смирил мою гордыню. Была у дорогого нашего «академика» одна раздражавшая меня привычка. Он часто употреблял слово «боженька». «Боженька захотел, боженька не допустил». И всё это с кривой улыбочкой. Разумеется, я сразу же отнёс моего противника в спорах к тем непробиваемым неучам, для которых бог – это старичок, сидящий на облаке. Сами его придумали, сами и потешаются. И вот, однажды меня прорвало. И я сказал, тоже закипая: – Андрей Григорьевич, вы когда говорите о «боженьке», кого имеете в виду? Академик долго молчал. А потом произнёс: – Отца и Сына, и Святого Духа. Я опешил. И страшно устыдился. – Зачем же вы прибегаете к такой примитивной кухонной терминологии? – Да иначе, как-то неловко… И он смущённо пожал плечами.