Прожито

В рубрике «Случайный дневник» Ирина Савкина рассказывает о дневнике Георгия Эфрона (1925—1944), сына Марины Цветаевой и Сергея Эфрона. Сохранившиеся его дневники, написанные частично по-русски, частично по-французски, охватывают период с марта 1940-го по август 1943 года. Георгий, которого все домашние и близкие называли Муром, родился в Праге, жил в Париже. Вскоре после его возвращения с матерью в Россию были арестованы сестра и отец; в августе 1941 года в эвакуации в Елабуге повесилась мать. Дневники Мура — текст очень избалованного, эгоцентричного, хорошо образованного, умного, уверенного в своей избранности подростка и юноши. Оказавшись 14-летним подростком в Советском Союзе в результате сложных обстоятельств и не им принятых решений, Мур находится в состоянии тотального одиночества. Его текст — это продукт травмы и боли. Лейтмотив первых тетрадей дневника: надо быть реалистом, не жить прошлым, надо найти достойное себя место в новой жизни. Мур чувствует себя чужим среди чужих и делает усилия, чтобы стать своим, преодолеть стигматизацию и стать «нормальным», усвоить (или скорее освоить) новые модели поведения и языка. Он хочет приспособиться к советской жизни — искренне или в страхе повторить участь отца и сестры. Но советский дискурс — один из многих в дневниках Мура. Чаще всего он наблюдает и описывает окружающую жизнь с позиции постороннего, фланера, человека из будущего: потенциальной знаменитости на каком-нибудь из гуманитарных поприщ. Особенно явственно отделение от советского видно в записях после гибели матери, в первую военную осень. Советское коллективное Мы перестает быть референтной группой, точкой отсчета и отчета. В записях середины октября 1941 года русские, советские то мы, наши, то они, красные, Rеd Armey, «наши» (в кавычках). Показательно и то, что большинство записей этого времени сделано по-французски. Ташкентские записи 1942 года демонстрируют уже полное отделение себя от советского мира и вообще от мира обычных, «нормальных» людей, в число которых включаются и соболезнующие ему домохозяйки, и литераторы. 29.7.42 Я совершенно не собираюсь ежедневно тратить 12 часов моей жизни на грязные станки. Человек живет только один раз. и жизнь драгоценна <…> Кроме того я -- не рабочий. Я могу быть полезным переводчиком или литературоведом -- и, надеюсь, когда-нибудь этим стану. А для рабочего ремесла вполне годны полчища праздношатающихся беспризорных и ленивых узбеков. И вообще сейчас мода -- «завод, завод». Ну и что? Не всем же под одну мерку. И пока я смогу не идти на завод, я туда не пойду. Я на это имею полное внутреннее право, право человека, который жил в Париже и Брюсселе, который ездил летом в горы и к морю, человека, хорошо осведомленного политически, человека, который много пережил, много видел, право человека весьма культурного и даже утонченного (2, 276). Две главные темы в дневнике Мура этого периода: еда и литература, писание дневника. Процесс поглощения реальной и духовной пищи оказывается маниакально самодостаточным. В травматической экстремальной ситуации выживания дневник становится не столько способом самовоспитания или самоконструирования, сколько способом удостоверить сам факт существования. Писать, чувствовать, мыслить, пока еще есть время, о несравненное наслаждение! Еще, еще один час, еще один выигранный день (2,45). Дневник Георгия Эфрона оказывается для него в этот период его короткой жизни единственным реальным пространством самореализации.